Под пустым небом

      Страх был везде. От него ныла кожа, им жгло глаза, он входил в легкие вместо воздуха... Страх гнал Бейонда бежать между деревьев, бежать так, словно за ним гнался ад, грозя сомкнуть на нем свои зловонные челюсти. Но не от чего было бежать, и некуда. Бейонд, задыхаясь, резко остановился у дерева, обхватил его руками и сполз вниз, ободрав об жесткую кору щеку. Лег на узловатых корнях почти без сил... Только сердце его колотилось как бешеное, хоть и казалось, что от отчаяния кровь должна была стать густой, словно клубничный джем. Бейонд вытащил из кармана нож и, что было сил, полоснул себя по ладони. Жидкая, как и положено, горячая кровь полилась, закапала тяжелыми каплями по заиндевевшему мху, растапливая кристаллики льда и окрашивая росу, вышедшую из них.       Кровь не была красной, здесь вообще не существовало привычных цветов. Издевательски кривящаяся луна заливала лес серо-сиреневым светом — он искажал предметы, рождал изломанные тени, уродовал все. Он тоже был пропитан страхом.       Бейонд сел, отдышавшись, пытаясь взять себя в руки. Прижал располосованную ладонь ко лбу, чтобы пульсирующий в ней огонь выжег из его головы этот ледяной ужас, от которого он забыл свое имя. Кровь полилась в глаза, но он не закрыл их — перестать, пусть и ненадолго, видеть значило бы допустить еще одно поражение, лишиться еще одной части из того немногого, что у него еще было.       «Кто я? Где? Что мне делать?» — он даже не знал, какое время назад эти вопросы легли в основу его бытия. Все, чем он владел — знание о том, что уже был здесь, и выбирался. Что выводило его из этого лабиринта бледных деревьев? От чего он бежал? Почему снова вернулся?       Туча, одна единственная туча на пустом небе закрыла луну и лес мгновенно затих — словно в уши залили воск, почернел, сжался. Бейонд зажмурился до звезд перед глазами, чтобы видеть хоть что-то, а когда сквозь веки снова стал просачиваться знакомый невнятный свет, едва смог открыть глаза — ресницы слиплись от уже подсохшей крови. Снова стал слышен тихий шорох веток от ветра, которого не было, ближние деревья больше не наваливались на него, грозя сплющить. Только страх остался прежним — он не мог увеличиваться или уменьшаться, он давно стал Бейондом — или Бейонд стал им? Он и сам не мог этого сказать, и даже не был уверен, что когда-то умел говорить. Большинством его воспоминаний был страх, и этот лес, а эта туча... Она не впервые закрывала луну. Не впервые лишала его способности видеть лес, и не впервые тяжелые ресницы вынуждали его моргать медленно настолько, что казалось — этому не будет конца, и лучше уж позволить глазам высохнуть или лопнуть, чем раз за разом ждать, пока тяжелые верхние веки оторвутся от нижних.       Внезапно что-то изменилось в лесу и Бейонд встал. Это требовало усилий. Каждое чертово движение здесь требовало неимоверных усилий, потому что страх сдерживал, и казалось, что вместо воздуха в этом лесу смола, а двигаться в ней — полнейшее безумие, и стоит лечь на подмерзшую землю и оставаться на одном месте; и ждать, ждать, пока лес вокруг не истлеет от времени. Бейонд не надеялся на собственную смерть — это было бы слишком просто.       Он огляделся, но не смог понять, что изменилось, пока по ушам не ударило страшным грохотом. Присев, он посмотрел в небо — ухмылку луны, казалось, стерла с небосвода череда ярких взрывов. Стоило не поверить своим глазам, но Бейонд уже был готов верить во что угодно.       Сорвавшись с места, он побежал в направлении точки, откуда мог быть выпущен бело-синий фейерверк. Как сумасшедший, он бежал по давно исхоженному вдоль и поперек, замкнутому лесу, не имеющему границ, туда, где хоть что-то могло стать ему ясно, но взрывы утихли и небо опустело. Посмотрев вверх, Бейонд запнулся и кубарем покатился на дно неглубокого оврага — он знал о нем, разумеется, и вполне мог затормозить перед краем, или остановить падение, но какое имела значение боль, если ушла и та жалкая капля надежды, которая смогла просочиться в сосуд из страха, которым был Бейонд?..       Л сидел в коридорном кресле больницы в непривычно расслабленной позе — ноги вытянуты, руки за головой... Неподвижный взгляд устремлен в потолок. Подходя, Ватари окликнул его дважды, прежде чем тот отозвался.       — Как он?       — Никак. К нему приходил твой новомодный психиатр — сказал, не помеха, что Бейонд спит, но в его присутствии у кардиомонитора случился припадок, и я выгнал его к чертям... А потом попробовал сам с ним поговорить.       — И что?       — Что?.. А, ну да... У него сердце остановилось.       Ватари с ужасом глянул в сторону палаты, но Л продолжил:       — И тут уже выгнали меня... Сейчас снова спит. И снова, вроде бы — нет угрозы. Никто, кажется, из этих поганых специалистов не знает, что происходит. И я не знаю. Ватари, я ничего уже не знаю... Сколько раз это уже было? Сколько раз мы с тобой ждали у палаты неизвестно чего?       — Но все заканчивалось хорошо, раньше...       — Ничего хорошего не было. Просто были ремиссии, а дальше становилось еще хуже. Сейчас он еще и весь в ожогах. Кто знает, если это все-таки чисто физическое, что к его состоянию добавят они?       — Нужно надеяться на лучшее, — твердо сказал Ватари. — И быть рядом, ты ведь знаешь, что важно — быть рядом?       — Последнее мое к нему приближение окончилось приходом врача с дефибриллятором. Хорошо, хоть на груди у него ожогов нет... То есть, не было. Ватари, делай что хочешь, но я больше не могу. Я не могу помочь ему, и я больше не могу быть рядом. С меня хватит.       Старик грустно посмотрел вслед своему уходящему воспитаннику и перевел взгляд на палату другого.       ...В лесу забывший свое имя Бейонд лежал без сил. Под пустым небом.