Осколки театра

Его куклы всегда были послушны и неприхотливы. До самого последнего вздоха, до нежных царапин на хрупких запястьях и кровавых плевков от немого крика. Его куклы не были живыми. Лишь ожившими. Оживали с безумной преданностью в глазах ради того, чтобы умереть снова. Умереть для него. Сдохнуть. И он любил своих кукол. Страстно, оглушающе горько и невыносимо жадно. Он их любил, когда слепое острие иглы входило в тонкие пальцы и проходило через них. Насквозь. Любил тогда, когда тонким лезвием леска въедалась в запястья и лодыжки, обвивала их колючей проволокой для того, чтобы начать игру. Поиграем в жизнь? Он задыхался от любви, осыпая их звонкими осколками стекла. Прозрачными и тонкими, как льдинки. Холодными. С упоением, затаив сбивающееся дыхание, выводит на их телах узоры. Тошнотворно-красным. До привкуса ржавчины во рту. Его куклы были бездушны. Душа из них выветрилась с гортанным стоном, с лязгом входящего в ножны клинка. Душе было не за что зацепиться, и она выходила, обесцвечивая радужки по-прежнему преданных глаз. Куклы любят его без души. Любят фарфоровым сердцем и хрустальными глазами. Любят сильнее, чем любите вы.