Качели чувств

- игры касаниями. - игры словами. - игры губами. - разве не этому ты меня учил, Клаус?

Вспоминая, как впервые тебя увидела – хотелось вышвырнуть тебя из кабинета. Вспоминая, как впервые ты ко мне прикоснулся – хотелось ударить тебя со всей силы. Вспоминая, когда ты впервые сделал меня своей – нет, не хотела тебя трогать – мечтала лишь о том, чтобы забыться. Убежать. Остаться одной. Сыграть эту чертову свадьбу с Тайлером, чтобы никогда в этой жизни больше не видеть твоего лица и не чувствовать твоих прикосновений. Чем чаще ты появлялся в моей жизни, чем чаще ты хотел меня видеть, тем быстрее мне хотелось от тебя убежать со всех ног. Вспоминая твои проделки, неоправданные встречи, неожиданные визиты, глупые отмазки, но твое желание сделать меняй своей – не давало мне право убежать от тебя – парадокс, правда? Хотелось увидеть конец, посмотреть, чем же это, наконец, закончится. Какой же настанет финал, если не было хорошего начала? Мне хотелось тоже поиграть, ты ведь начал первый, а я лишь подхватила эту идею, узнав правила. Только эта игра перемешалась с настоящими чувствами, которые никак меня не оставляли, не уходили прочь – оставались такими же непоколебимыми, какими и были. Но были этим чувства наяву? Было ли то, что присутствует у всех людей в этом мире – любовь. Разве мы любили друг друга настолько сильно, что хотелось умирать друг за друга. И опять "друг друга","любили" – тавтология и прошлое, далекое прошлое. Но когда я поняла, что все, что строила, все, что думала о нас с Клаусом, улетучилось будто этого и не было? Когда я стала противоречить себе настолько, что борюсь со своим собственным я, выясняя, чье мнение весомее и значительнее. И когда мое второе я стало говорить от третьего лица?

- я любила играть так, чтобы мне было не больно. - я любил играть так, чтобы всеми возможными мне способами сделать тебя своей. - слишком много слов, Клаус.

Мы любили страстные поцелуи, разбивая вокруг себя стеклянные вазы, сбивая со стеллажей раритетные книги и коллекционные статуэтки. Мы любили так, что вокруг нас не было никого, лишь бесконечность, у которой нет счета времени или будильника, чтобы дать нам очнуться от того, что происходило до звонка. Тебе нравилось подчинять меня себе, а мне нравилось тебя не подчиняться, говоря про себя sorry-sorry – я любила играть по-другому. Хотелось сбежать, от тебя в первую очередь, сбежать, не оглядываясь. Не оглядываясь – это значит, забыть все то, что у меня было до тебя, было с тобой – у нас ничего и не было, мы просто любили наслаждаться, на мгновение, забывая о настоящем. Уйти, оставив все мысли в прошлом – с чистым разумом и с пустыми руками – лишь с билетом до неизвестного пункта назначения, желательно, чтобы лету до него было часов девять, не меньше. Было далеко настолько, чтобы ты меня не достал ни в одной точки земного шара, а я смогла бы выдохнуть и снова вдохнуть, но уже другой воздух и с новыми мыслями – бред, такому в жизни не бывать. Каждый раз мы падали, но не разбивались. Не ломали ни ноги, ни руки. Мы взлетали вверх и пытались удержаться на вершине, чтобы не возвращаться вниз, где не ждут. Нас было двое, мы все так же продолжали играть, хоть и держались за руки, чувствовали дрожь при касаниях, но нашу схватку никто не отменял, и ни один не хотел уступать – тогда бы мы упали. Упали оба и разбились, разбились окончательно и бесповоротно. Ты сделал меня своей – это уже я пациент, а ты доктор. Сбегая от тебя, я мысленно пыталась забыть, что сказала ранее: я люблю тебя. Я говорила эти слова Тайлеру, считая их искренними и такими родными, но только сейчас поняла, что тогда был лишь пробный вариант. Пробный – попробовать впервые, чтобы потом сделать лучше, во много раз лучше. Оглядываясь назад, вспоминая наши перепалки у меня в кабинете – первые встречи, непроизвольно появляется улыбка. Глупая улыбка, которая смешивается с отчаянием, с горьким отчаянием и сто процентной уверенностью, что необходимо как можно быстрее выйти замуж за Тая. Мы можем жить без любви, без страстных ночей, искренних слов, переплетенных рук, но со стабильностью, со спокойным будущем. "Спокойное будущее" – на этих словах хочется саркастически рассмеяться, отметить про себя, черт побери, спокойствие и Кэролайн – это вещи несовместимые. Клаус не сможет дать чего-то определенного, тихого, но заменит это чем-то удивительно-приятным, что будет будоражить кровь, доводить до разбитых чашек и тарелок, а потом это страстно замаливать всю ночь, издеваясь в своей привычной манере.

- я люблю тебя Барби. - оставь это для других. - Барби, я тебя даже такую глупую люблю.

Кэролайн нравилось чувствовать его руки на своем теле, нравились его беспорядочные, не хаотичные поцелуи, после которых оставались следы, либо засосы. Нравилось, как каждый раз он прижимал ее сильнее, будто боясь, что она передумает и уйдет. Уйдет навсегда, как она и обещает при каждой встрече, но пока остается. Это слово пока Клаусу хочется изменить на на всегда. Ему нравится эта Барби, которая с легкостью может дать между ног, у которой рот никогда не затыкается, а губы такие приятные, что к ним хочется прикасаться каждый раз, но он всячески себя сдерживается. Майклсон понимает, что их отношения никогда не будут ровными, стабильными, но страсть, чертова романтика, которую Ник ненавидит, но это обязательно будет всегда в их отношения. Несмотря ни на что, он верил лишь в одно – они любят друг друга. Любят настолько, что готовы убить друг друга, разбить всю посуду, сжечь весь дом, а в конце стоять, держась за руки, переплетая пальцы и чувствовать свои губы на ее. Он это понял, понял еще при первой их встрече. Понял, как только увидел ее сидящей рядом с пациентом, манеру ее подачи информации, жестикуляции, взгляды. Он это понял это тогда, когда ее глаза вспыхнули, глядя на него. Стали настолько огненными, что он понял – она так, кто ему нужна. Та, которая сможет ответить ему, вставить мозги, дать пощечины, но любить преданном и долго. Любить так, что соседи будут жаловаться на них, любить так, что, в конце концов, подарит ему детей. Прижимая ее к стенке комнаты, чувствуя ее дыхание у себя на шеи, Ник не может сдержаться, чтобы не поцеловать ее, не снять с нее эту проклятую одежду и не бросить на кровать, чтобы продолжить их секс-марафон. До утра, как и договаривались – времени еще много, ведь сейчас лишь полночь. Потом он будет это вспоминать. Ее дорожки поцелуев на груди, на руках, оставленные засосы напоследок. Ее руки, которые прижимали его тело ближе к себе, хватку за волосы, когда он войдет в нее снова, ее стоны, которые разлетаются по всей комнате. Он не старается их заглушать, втягивать ее в новые, более страстные, ему приносит удовольствие смотреть на ее широко раскрытые глаза, изредка закусанные губы, чтобы кричать, как можно тише. Ему нравится целовать ее в макушку и смеяться ей на ухо, за что она оказывается сверху и затевает свою игру. Они просто любят, любят до синяков на руках, разбитых губ и дрожащих тел в сладкой истоме.

она не знала, что можно любить по-настоящему. он не знал, что полюбит чересчур упертую девчонку. они просто не знали, что такое любовь, пока не встретились.