Не бойся

Тебе не страшно. Руки ноют от неудобного положения, от длительного чертового невыносимо неудобного положения, от обездвиживания, от ссадин и ударов. Кажется, этот ублюдок мог вывихнуть тебе пару суставов. Тебе больно и неудобно. Но, в общем-то, не страшно. Сам первый начал. Успеть бы. Только бы успеть. Он ведет тебя в комнату, скорее пихая вперед, чем действительно позволяя идти самому, чувствительно сдавливая заднюю часть шеи, а потом толкает на кровать — несильно, но грубо. Ты падаешь, безуспешно пытаясь сохранить подобие равновесия, и чувствуешь, как сверху тебя придавливает горячее тело. Ты сглатываешь. Тебе не страшно. Может быть, неловко. Очень неудобно. Может быть, жарко. Только бы... — Пизданулся? Он неопределенно мотает головой, а потом выкручивающим грубым движением задирает твои руки вверх. Ты закусываешь губу, чтобы не закричать, а потом все-таки вскрикиваешь, когда чувствуешь шершавые пальцы, задирающие твой тонкий шерстяной свитер, и следом за этим — невыносимо горячие и невыносимо влажные прикосновения к животу. Тебе не страшно. Тебе жарко. Реально очень жарко. Ты сжимаешь пальцы на руках в бессильной попытке ухватиться за что-нибудь. Дышать и думать получается через мутную влажную пелену. — Наверное. Ты не сразу понимаешь, что он говорит. — Что? — Наверное, пизданулся. Полностью. В абсолют. Эхехе, да? Сказать «да» ты не успеваешь, потому что тебе зажимают рот руками. А потом насильно раскрывают его, и пара твердых и очень грубых пальцев протискивается внутрь. Ты давишься его пальцами, своей слюной и вашей общей ненавистью. — Ненавижу тебя. Ты киваешь настолько, насколько получается кивнуть с этими ебаными пальцами во рту, раздирающими твою глотку и царапающими небо. Он считает, что это сексуально? Это просто пиздец как гадко. — Ненавижу ненавидеть тебя. Ты бы истерически рассмеялся, если бы твой рот не занимали чертовы пальцы. А потом пальцы надавливают на язык и, когда ты уже вполне готов как следует укусить этого ублюдка, покидают твой рот, проводят, царапая и сдавливая, по подбородку и шее, обводят твой напряженный кадык, и ты пытаешься вдохнуть, а потом выдыхаешь с коротким всхлипом, когда вместо пальцев по твоей шее проходит уже язык. Это влажно, жарко и невыносимо медленно. Ты чувствуешь горячую тяжесть чужого тела на себе. Ты ерзаешь под ним, пытаясь сдвинуть ноги вместе и чувствуя, как невыносимо тяжелеет внизу живота, и он раздвигает их коленом, резко надавливая, а ты откидываешь голову назад, мучительно пытаясь сдержать стон. И все-таки стонешь, когда горячий язык снова проходит вниз по твоей шее. А когда он целует тебя, прикусывая губы и еще сильнее надавливая между ног, ты практически отключаешься. Ты стонешь в его рот, впиваясь ногтями в ладони и чувствуя все невыносимо остро от этой вынужденной невозможности двигаться. — Сол..., — говорить получается через короткие рваные вдохи и всхлипы, — руки... я... Он смотрит на тебя с неопределенным выражением лица, и ты видишь, как мутно блестят его глаза, и снова сглатываешь, когда горячие пальцы касаются твоих перекрещенных над головой запястий. Замок щелкает с холодным металлическим звоном, и ты наконец-то можешь разогнуть руки. В пальцы впиваются тысячи ледяных игл. — Что? Могу снова застегнуть. Ты забрасываешь руки за шею Соллукса, пряча лицо в изгибе плеча. Поиграем в хорошего мальчика. Другое дело, что тебе действительно этого хочется. Он снова влажно целует тебя, забираясь руками под твой темный свитер. Ты вздрагиваешь и неосознанно выгибаешься, прижимаясь к его телу. Очень хочется, если честно. Только бы... Восьмизарядный Магнум был пристегнут к твоему ремню сзади. Теперь он невозможно отчаянно опрометчиво лежит на тумбочке, и его отделяет от Соллукса расстояние чуть меньше вытянутой руки. От тебя, впрочем, тоже. Ты не помнишь. Как же тебе жарко. Укус отрезвляет и возбуждает одновременно, ты впиваешься в его волосы, пытаясь оттащить от своей шеи, а он уже проводит языком по этому месту, и ты снова судорожно выдыхаешь. Кончики пальцев трясутся. Ты забрасываешь ноги за его спину, мучительно нуждаясь в контакте, отчаянно подаваясь к нему бедрами, и это выходит само по себе, неосознанно, спонтанно, и ты стонешь, чувствуя, как его пальцы расстегивают твой ставший невыносимо жестким ремень, а он наконец-то расслабляется. Успокаивается. Теряет бдительность. Поиграем в нежность, да? Взведенный курок щелкает оглушительно тихо. Он замирает, наполовину расстегнув ремень. В глазах ни следа от влажной мутной пелены. У тебя трясутся руки. Обе, даже та, которая все еще по инерции обнимает его за шею. Ты прижимаешь пистолет ближе к виску Каптора, царапая дулом его кожу. — Я выстрелю. — Я не сомневаюсь. Он смотрит тебе в глаза, чуть наклонив голову, а в глазах уже давно ничего нет. Ты не знаешь, о чем он думает. Ты не веришь, о чем думаешь ты. Ты чувствуешь, как мучительно быстро колотится сердце. Ты знаешь, что не можешь выстрелить. Все, что было и есть между вами, уже зашло слишком далеко. Ты знаешь, что не можешь не выстрелить. По той же самой причине. — И ты действительно хотел бы сдохнуть вот так? Даже сначала не... — Хватит пиздеть. Стреляй. Ты знаешь. Он тоже все давно знает. Формально Соллукс Каптор умер полтора года назад. У тебя давно вспотели руки, и приходится сжимать пистолет так сильно, что пальцы снова ноют, соскальзывая и дрожа. Он улыбается. Тебе наконец-то становится страшно.