М&М-драбблосборник

...Над краешком моря поднимается солнце, огромное и жгуче-рыжее. Рассвет. Ветер. От ветра и первых лучей режет глаза, но их совсем не хочется закрывать. Крышу так давно не ремонтировали, что выбоины чувствуются сквозь плотные подошвы сапог А времени – до скорого зимнего полудня. Дольше старый капитан ждать не будет, и чудо, что вообще согласился везти проклятого короля. Он с сожалением взглянул на небо последний раз и спустился с башни – времени совсем мало, а нужно было собираться в дорогу. Мышцы все еще плохо слушались, двигаться приходилось медленно, опираясь на перила. Хорошо, подумал он, что сейчас всем не до него. Хорошо, что они расшифровывают Ритуал. Полуграмотные крестьяне, наскоро и бессистемно учившиеся в гильдиях, будут очень долго раскрывать свернутые формулы, высчитывать арабит и прохождение волны по спектру. Ах да, и почерк расшифровать – сами-то едва печатными буквами пишут, а у него – каллиграфическая скоропись, еще в школе ребята жаловались, что списывать тяжело. И руки, десять лет бывшие камнем, держали перо неловко. Ошибиться-то нельзя, так что пусть, пусть их думают. Больше мыслей о Ритуале – меньше о нем. Наверное, отец бы не одобрил. Они же дали честное слово, что позволят ему уйти в обмен на описание Ритуала. Отец учил, что противника надо уважать. Что честное слово – это нерушимый запрет. Что достойный противник почтит твое честное слово верой, а ты должен поверить ему. Они слушали и кивали: отец ведь всегда прав. Десять лет – или несколько часов? – назад Катерина Гриффонхарт обещала не преследовать тех, кто уйдет и не станет сражаться, если он сдастся добровольно. Она смотрела честно и прямо, а там, далеко за спиной, остались его ребята, давшие слово и вассальную клятву, – и он сдался. И так ясно было, что возьмут – просто можно было обменять жизни тех, кто мог бы лечь сейчас от его руки, на возможность уйти для ребят. Уйти и выжить. В королевской библиотеке стояли часы из кузни: по ним очень удобно было отмерять процесс сотворения элементаля. Оракул снова работал – два из четырех кристаллов ушли в Аламос и Кригспайр. Один из полуграмотных крестьян, по слогам сейчас разбиравший Ритуал, красовался в венце архимага, а посвящение без кристалла Терракса не провести. Такое вот честное слово – и даже могил теперь не найти, потому что нет их, могил, кто станет хоронить чернокнижников и сподвижников мерзавца и узурпатора? Хорошо, что в библиотеке сильный сквозняк – некому отремонтировать, никому не нужно книжное наследие. На ветру слезы сохнут быстро – никто не заметит. Тайное хранилище находилось прямо там же, где и общее. Кто-то из ребят придумал – теперь уж и не вспомнить, кто именно, потому что в процессе проектирования все страшно переругались. Дескать, не станут искать то, что спрятано прямо на виду. И правда – не стали. Он невесело улыбнулся: смотрите, вы были правы. И в этот раз, и когда говорили, что уходить надо всем. Шершавый камень чуть оцарапал ладонь. Третий сверху, потом огладить выступ – внутри загудел механизм – потом потянуть вниз. Система совсем простая, надо только точно знать, где дверь. Эти, конечно, не знали. Наверное, искали по тайным подземельям. Это ничего. Теперь и не найдут. Отцовы письма матери – не то. Схема ВАРНа – не то. "Приключения капитана Кирка" – снова не то, это Роланд в детстве любил читать. Переписка с даркмурцами. Письма из Аламоса, сводящиеся к "дайте, дайте, дайте". Не то, снова не то. Старый сундук – смахнуть книги с крышки – замок без ключа, вбить код – пальцы сами вспоминают – механизм щелкает... Разработки по Ритуалу Бесконечной Ночи. Свиток Волн, исправленный и дополненный. Старые наброски по бюджетным расчетам, на обратной стороне которых – наброски грифелем: Корлагон смотрит на море, опираясь на зубец башни, он тогда только-только начал вставать после тяжелой раны, – Агар за книгой с надкусанным бутербродом в руке, и к бутерброду подбирается цыпленок, он сам, что-то пишет, покусывая кончик пера... Карта окрестностей Эратии, один из трофеев начала войны, когда им еще казалось, что шансы есть. Недоработанная схема бластера, который работает на огненной магии, поперек листа – отпечаток цыплячьей лапки. В сумку влезло все. Часть припасов, правда, пришлось выложить, но это не впервой. Это – не важно. Выходя из комнаты, он не оборачиваясь бросил файерболл – сжечь нахрен, потому что позади себя нельзя оставлять ничего. Самое ценное с собой и всегда теперь будет с собой, чем бы все ни кончилось. Колокольчик, брошенный Уилбуром в библиотеке, оттягивал карман. И его тоже не оставишь: артефакты такого класса можно уничтожить разве что драконьим пламенем или уж сразу в вулкан, а оставить никак нельзя. То, что случилось с ним, больше ни с кем и никогда случиться не должно. Сквозь снег на холмах уже пробивались первые весенние цветы – белые и желтые колокольчики-подснежники. Из них можно плести венки, а можно заварить их, и на этом отваре не спать пару ночей. Им помогало, когда война подобралась к порогу, – тогда тоже зима сменялась весной. Ровно десять лет ничего не было, а теперь родины у него и не будет. Это, наверное, как Ритуал: ты переступаешь грань, и никакого пути назад тебе не светит. Не будет зеленых холмов Айронфиста – "смотри, мы с моими ребятами придумали, как ставить щиты, чтоб их магия отразилась, нам всего-то два мага на роту надо", не будет вулкана в Сорпигале – "они горячие, видишь, они лавой питаются, я же говорил", не будет серых равнин Кригспайра – "они поддаются дрессировке, сам посмотри, а в воздух поднимаются высоко – как раз против грифонов". Не будет замка, рассветов над морем и закатов над горами, сезона дождей, когда дороги размывает и караваны встают... Стебли подснежников будто сами легли в ладонь. Слишком хотелось забрать отсюда что-то живое. Чтоб не только – горькую память. Корабль отплыл точно в полдень. Капитан не разговаривал с ним и никак не показывал своей неприязни. Просто делал вид, что никакого пассажира на корабле нет. Так, пожалуй, было даже удобнее. Когда башни замка на горе скрылись за горизонтом, грудь пронзительно кольнуло: не вернуть. Можно собрать войска и сжечь Эратию, но так, как раньше, уже никогда не будет. Будет, наверное, что-то другое. Только разделить это – уже не с кем.