Я жду тебя

       Он умер как герой, отдав свою жизнь за жизни других: повстанцев, победителей, будущих детей. Финник Одэйр не боялся смерти, он уже встречался с ней, и не единожды, и знал, что ему дали лишь отсрочку. В тот миг, окруженный зловонными пастями переродков, Одэйр уже все понял и даже был благодарен Китнисс, что она избавила его от смерти в мучениях. Главный любимчик всего Капитолия смертельно боялся лишь одного: потерять свое сердце, свою душу – свою Энни. Закрывая навек изумительные бирюзовые глаза, Финник твердил про себя только одну фразу: «Я люблю тебя, Энни!»       Его накрыла тьма небытия. Неизвестно, сколько прошло времени, но неожиданно сознание вернулось к Финнику и он открыл глаза. Первой его мыслью было то, что благодаря чудесам капитолийских врачей, он все же выжил и вскоре сможет увидеть свою единственную, но... он ошибался.       Одэйр лежал где-то… непонятно где. Тогда он решил осмотреться. Но все вокруг было словно покрыто густым туманом, и не было видно, что у тебя под ногами и что над головой. И кое-что еще поразило парня: абсолютная тишина. Не было слышно ничего, ни единого звука. Казалось, что от этой тишины закладывает уши. Он был один в этом странном туманном мире. Не желая больше находиться здесь, Финник с усилием поднялся и сделал пару шагов. Раны, полученные в битве, давали о себе знать: он шел еле-еле, но все-таки шел, двигался вперед.        Время, казалось, тоже замерло в этом небытие. И вдруг до слуха юноши донесся какой-то странный звук. Этот звук был повсюду. Он больше всего был похож на едва уловимое жужжание, но по мере приближения это жужжание становилось всё громче и громче, переливаясь и меняясь. «Точно, - вдруг догадался он, - это похоже на журчание воды». И через секунду глазам Одэйра открылось прекрасное зрелище: прямо перед ним из ниоткуда возник огромный, сверкающий тысячами цветов и оттенков водопад. Он в жизни не видел подобного. Не было видно, где этот водопад начинается и где заканчивается, но его вода совершенно точно куда-то падала, потому что именно звук падения воды Финник и слышал до этого. Но нельзя было сказать, что внизу камни. Журчание воды было чудесной музыкой, словно где-то там внизу кто-то поставил миллионы хрустальных бокалов и каждый из них мелодично звенел при попадании в него воды. И этот нестройный звон затем сливался в одну необычную переливчатую мелодию. Победитель посмотрел направо и налево, желая узнать, насколько широким был этот водопад, но он не кончался, он просто спадал широкой бескрайней полосой. Вода была чистая-чистая, как горный хрусталь, и создавалось впечатление, словно она освещается изнутри мягким желтовато-зеленым светом. Сама гладь падающей воды была похожа на зеркало. Юноша остановился, не потому, что желал увидеть себя – он и так довольно насмотрелся на свое изображение в столице, - он был в замешательстве. Наконец решился – и плавно прошел сквозь стену воды практически без брызг. Водопад пропустил его внутрь и мгновенно сомкнулся, восстанавливая ту же зеркальную гладь. Финник вошел в воду, которая вопреки его ожиданиям, не оказалась ледяной, а была тёплой, как весенний дождик, и приятно обволакивала тело, смывая с него боль, напряжение, усталость и кровь, заживляя раны, обновляя его. Одэйр в первый раз почувствовала себя спокойно. Он осмотрелся и застыл в изумлении – казалось, что и на окружающий мир вода подействовала также.       Он очутился в совершенно другом мире. Здесь было много света, но не такого, как солнечный или электрический. Все вокруг светилось мягким, мерцающим светом, в котором были все оттенки розового, зеленоватого, золотистого и серебряного и который, по-видимому, и освещал водную гладь водопада. Такой можно увидеть летним днем на закате, когда солнце уже почти скрылось за красными и пурпурными облаками и небосвод в одно мгновение озаряется прощальным светом.       Финник увидел, что здесь как будто все стало яснее, исчезли туманность и неопределенность, но в то же время оставалась некая таинственность.       Внезапно он понял, что идет по зеленой, слегка колышущейся на легком ветерке траве. Она была очень густая и высокая, и создавалось впечатление, что он идёт, нет, плывёт в зеленом море, подернутом мелкой рябью. Вокруг не было ничего, кроме травы. Но неожиданно молодой человек стал различать вдали невысокие зеленые холмы и деревья. Приблизившись, юноша понял, что здесь росли деревья совершенно всех видов и размеров: гигантские и карликовые, лиственные и хвойные. Вся земля вокруг деревьев была покрыта всевозможными цветами. Разнообразию красок и оттенков этих цветов, пожалуй, мог бы позавидовать самый изощренный модник Капитолия. Если есть такие деревья и такие цветы – должны, конечно же, быть и животные. И они тут были. Причем, как показалось Финнику, были здесь все животные без исключения. Это была прекрасная идиллия. Все здесь существовало в идеальной гармонии и балансе. И картину не нарушало даже то, что обычно портит гармонию природы – здесь были люди.       Много людей. Победитель, приблизившись настолько, чтобы увидеть лица, с интересом в них всмотрелся. Он снова видел знакомых и потерянных: Мэггз, Боггса, Мессалу, Крессиду, Вайресс, всех детей-трибутов, жизни которых были вверены ему и которые он не смог спасти, и многих других. Однако все они были другими: что-то изменилось в их облике. Мэггз была молодой, счастливой и болтала без умолку; Боггс тоже излучал доброту, серьезность и здоровье, гуляя по высокой траве на своих двоих. И тогда ментор Дистрикта-4 понял: все, кто проходил сквозь чудесный водопад, становились такими, какими хотели быть – совершенными.       «Хм, значит, я остался таким же, - подумал Финник с горькой улыбкой. – Идеальные лицо и тело - лишь хрупкая оболочка, хранящая всю боль, страдания, мерзость и грязь, испытанные мною в жизни и сломавшие меня». Как же он ненавидел свою внешность! Она сделала его бесправной марионеткой и разменной монетой в руках Сноу и остальных зажравшихся и прогнивших насквозь толстосумов Капитолия.       С момента попадания сюда Одэйр мучительно жаждал и стремился увидеть лишь одно: то бесконечно прекрасное, немного наивное, а временами такое пугающе отрешенное бледное личико, обрамленное волнами густых черных как смоль волос, с большими бездонными темными глазами, смотря в которые Финник наконец забывал все ужасы своей жизни. Но Энни здесь не было, поэтому не было и ее возлюбленного мужа.       Одэйр дни напролет бродил, как привидение, испытывая неимоверную тоску по своему счастью. Ведь он так поздно обрел его и так быстро потерял. Будь проклят Капитолий, Сноу и чертовы Голодные игры!       Все прелести, краски и чудеса этого мира не играли для юноши никакого значения, словно он был во тьме. Мэггз утешала его, как могла, в ее обществе он ненадолго отвлекался и даже улыбался иногда, но даже это не стирало постоянную тоску и муку из его глаз. Бывали времена, когда Одэйр лежал на берегу озера или реки и просто предавался воспоминаниям, и тогда боль потери чуть стихала. Он вспоминал Джоанну с ее вечными шутками и оскорблениями; Китнисс, воспламеняющую все вокруг; Пита, выдержавшего пытки Капитолия, но не потерявшего себя, свой характер и доброту… Все эти образы и воспоминания проносились перед его глазами на фоне лазурных небес, на фоне лишь одного лица. Одэйр бродил везде и нигде не находил покоя.       Больше всего его привлекал океан, который, конечно же, был и здесь. Финник часами сидел на песке, омываемом теплыми водами прилива и отлива, и смотрел вдаль невидящими глазами, совсем как тогда, на арене Квартальной бойни. Конечно, любимчик всего Панема понимал, что желая видеть Энни здесь, вместе с собой, он хочет, чтобы она умерла, и это ужасно эгоистично и неправильно, но ничего с собой поделать не мог: его сердце кровоточило, и зияющая пустота в груди сводила с ума. Его губы беззвучно шептали без конца, словно молитву, слова: «Энни, Энни, где же ты? Приди, приди, вернись ко мне!» Те, кто видели Одэйра, блистательного и уверенного в себе победителя, в этот момент просто не узнавали его: всклокоченные грязные золотистые волосы, обезумевшие дикие глаза, осунувшееся мертвенно-бледное лицо. Иногда ему и самому начинало казаться, что он действительно сходит с ума…       Так текло время. В мире Финника оно совершенно не ощущалось: там все застыло в середине сказочного лета, которое изредка, по чьему-либо желанию, сменялось не менее сказочной весной. Но в мире Энни бежали месяцы и годы, жизнь шла своим чередом.       И вот однажды… Несчастный юноша сидел, как обычно, на песке, лучи закатного солнца сверкали в его волосах. Одэйр тяжело вздохнул и в очередной раз позвал любимую. И вдруг… что-то изменилось. Он ощутил это всем своим существом. Ему в лицо подул теплый, но освежающий ветерок, который взбодрил его. Берег, на котором он сидел, был отделен от остального мира грядой низких холмов. Словно почувствовав чей-то взгляд, юноша обернулся.       Чья-то фигура показалась на линии холмов за его спиной. Финник вздрогнул. Неужели… его молитвы были услышаны? Нет, нет, этого не может быть, это больное и измученное сознание играет с ним злую шутку! Он судорожно глотнул воздух, зажмурился и снова посмотрел на холмы. Загадочная фигурка все еще была там, она застыла, словно тоже не верила своим глазам. И тут ветер донес до Одэйра слабый звук. Это был голос, ЕЕ голос, который прокричал лишь одно слово: «Финник!» Невероятно, но юноша точно знал, что это прокричала та фигурка, и, несмотря на приличное расстояние, разделявшее их, он слышал ее отчетливо и ясно. Мир перевернулся вокруг него. В мгновение ока Одэйр был на ногах и мчался к ней быстрее ветра, крича, как умалишенный: «ЭННИ!» Она тоже побежала ему навстречу и буквально упала в его объятия. Финник прижал ее к себе стальной хваткой, продолжая шептать в исступлении: «Энни, моя маленькая Энни, наконец-то ты со мной!» Слезы катились из его глаз, слезы счастья. Девушка тоже рыдала, восклицая его имя, пока юноша покрывал ее лицо, волосы, шею горячими поцелуями. Она была такой же прекрасной, какой он ее запомнил. Их встреча напоминала тот миг, когда они увидели друг друга в Тринадцатом, но теперь они знали, что уже никто и никогда не сможет и не посмеет разлучить их. Они стали единым целым и принадлежали друг другу навеки.       «Финник, любовь моя, наконец-то я вижу тебя вживую, ты реален, из плоти и крови! Как я звала тебя бессонными ночами, обливаясь слезами, но никто не отвечал мне, никто не внимал моим мольбам! Столько времени прошло с момента нашей разлуки, а кажется, что пролетела лишь секунда! У тебя есть сын!» - ворковала Энни, смеясь и плача. Сколько счастья, любви, радости выражало ее лицо! Не было ни намека на психическое расстройство: Энни стала совершенной, попав сюда в цвете юности и здоровья. Финник смотрел на девушку и не мог наглядеться. Казалось, сердце, только что обретенное, сейчас вновь разобьется от счастья. Господи, у него есть сын! Энни обязательно ему все расскажет, ведь теперь в их распоряжении вечность. Он закружил ее в воздухе, запечатлел еще один поцелуй на ее губах и сказал: «Я люблю тебя больше жизни и никогда теперь не отпущу! Ты моя!» Энни звонко рассмеялась в ответ, пропев: «Ты мой сахарный мальчик, мой ангел!»       Когда они, наконец, оторвались друг от друга и Финник поднял глаза, он увидел, что за ними, оказывается, наблюдают: счастливо улыбающаяся Мэггз; так по-отцовски смотрящий Боггс; Прим, младшая сестренка Китнисс, даже не сдерживающая слез радости; маленькая девочка, держащая ее за руку – должно быть, Рута; старина Хеймитч, уже тоже попавший сюда, так хитро ухмыляющийся теперь и подмигивающий ему на удивление трезвыми глазами, и… да, это она. Джоанна, все такая же несгибаемая, суровая победительница, смотрит на них. И ее место теперь среди них, и она освободилась от боли и страданий той жизни. Но что это? Ему кажется, или на ее щеке на самом деле что-то блеснуло? Нет, он прав: из глаз Джоанны, всегда таких колючих и холодных, действительно капают слезы. Она улыбается, так мягко и искренне. Одэйр никогда ее не видел такой и рад за своего товарища.       Тут Энни поднимает свою фарфоровую ручку и машет им всем. Финник нежно целует ее в макушку и говорит ей в волосы: «Я в раю!» А она долгим взглядом смотрит в его прекрасные глаза, проводит пальчиками по щеке и тихо добавляет: «И я – с тобой!»