Игры с числами

Оттащив в сторону контейнер с бракованными шлемами, Гиноза выдвинул нижний ящик, выгреб диски, негодные карты памяти, связки проводов и старую сенсорную перчатку. Вынул дно и достал из потайного отделения серый холщовый сверток. Размотал клейкую ленту. Ругер – ладный, блестящий, как игрушка – удобно лег в ладонь. Он прицелился в окно, придерживая руку левой ладонью, нахмурился и положил оружие на стол. Следом на подстеленную пленку легли кобура, обойма, захват, протирка, отвертка, матрица для обжима и сложенные вчетверо длинные кусочки холстины. Он нащупал укатившуюся к стенке бутылочку с веретенкой. Закрыл ящик, придвинул стул, сел с выпрямленной спиной на самый край. Достал платок и снял очки, чтобы сначала протереть линзы и заодно успокоить руки. Часы в доме начали отбивать полдень. Гиноза сосчитал удары, напряженно глядя вверх. Было слышно, как гудит пылесосом Кейс. Он надел очки, аккуратно подкатал рукава свитера и приступил к работе. Порядок действий был отработан до автоматизма. В прошлый раз он смог полностью разобрать и собрать револьвер с закрытыми глазами. Не то чтобы проверял нарочно, просто поймал себя посреди работы на разглядывании сада за узким подвальным окном: лепестки сливы, плавно облетающей на мокрые камни, голые ветки, унизанные дрожащими каплями, темно-розовые чашечки камелий и ранние зимние первоцветы. Оружие было в неплохом состоянии, никаких следов ржавчины или неисправностей, отлично пристреляно, но раз в месяц он все равно производил полную разборку, внимательно исследовал каждую деталь, покрывал тончайшим слоем масла и тщательно протирал. Возня с револьвером успокаивала не хуже работы в саду. Мысли текли ленивым ручейком, и болезненное скрученное, как острая пружина, напряжение отпускало. Пострелять он решился всего один раз – здесь же, в подвале, где хранились вина и продуктовые запасы. Кейс доложила, что слышно его было на всю префектуру, Дайм весь день просидел в конуре, которую терпеть не мог. Всего и оставалось, что тренироваться выхватывать оружие, наводить на воображаемые цели да менять обоймы на скорость. Стрелял Гиноза неплохо, чем теперь почти гордился. Десять лет назад ему хотелось утопить этот ругер в горной речке. "Спусковой крючок, Нобучика, это не член. Его не надо дергать, его не надо гладить, его не надо дрочить. Его надо просто нажимать!" Когами шлепал себя по коленям и хохотал так, что птицы замолкали. Стояла поздняя весна, сакура уже отцвела, и жарко было совсем по-летнему. Гиноза весь взмок под тесным козырьком, натиравшим лоб, и этими огромными защитными очками – солнце в них так и слепило, они казались страшно пыльными, грязными, а потом под них забрался майский жук и Гиноза чуть не подстрелил самого Чхве. В тот день со стрельбой из револьвера ничего не получилось у них обоих. Гиноза все делал правильно, стрелял вдумчиво, подолгу целясь, но после каждого выстрела расстраивался еще больше. Когами беспечно высадил все пять пуль в "молоко" и только посмеялся над собой. Взбудораженный, с горящими глазами, он нес ерунду вроде тех излюбленных фразочек Чхве из доисторических фильмов, попытался залихватским жестом откинуть барабан (и получил от Чхве подзатыльник) и вообще раздражал. Он и так раздражал большую часть времени, а тут взбесил до такой степени, что Гиноза решился выучиться стрельбе во что бы то ни стало. Не кому-то назло, разумеется, а исключительно для себя. Чхве не спорил, улыбался и загадочно мерцал прожигающими глазами. Вот кто действительно умел стрелять. Гиноза не сомневался, что в искусственные глаза встроен самонаводящийся прицел. Сначала все оставалось забавой. Они приезжали на тренировки каждые выходные сюда же, к излучине грохочущей реки неподалеку от дома родителей Чхве в Нагаторо весь его вынужденный отпуск. Когами потерял к оружию интерес, захваченный новой глупой идеей: теперь он хотел научиться драться. Хромающий Чхве гонял обоих с откровенным наслаждением, и домой они возвращались измученные, как настоящие солдаты с какого-нибудь военного полигона. Устраивали спарринг: вооруженный разряженным ругером Гиноза против Когами с его мускулатурой, на которую и так смотреть было больно. Чхве объяснял ему, чем револьвер хорош в ближнем бою, показывал пару приемов, устраивал негнущуюся ногу повыше в тенечке и посмеивался, пока Гиноза пытался достать своим жалким "пах! пах!" голого по пояс соперника, скользкого от пота и неотвратимого, как змея в броске. После выздоровления Чхве оформил пропуск в учебный квалификационный центр и занимался с ними после конца смены по полтора часа трижды в неделю. Тренировались в свободных залах, Когами с азартом перебирал стили, всерьез увлекся английским боксом – даже повесил у себя боксерскую грушу, сделанную на заказ, и остановился на любимом боевом искусстве Чхве, больше напоминавшем танец. Ничего общего с грациозностью и красотой кендо, разумеется, грубый примитив, но что-то во всем этом было такое... После академии Ко мечтал попасть в БОБ и не сомневался, что Гиноза мечтает о том же. Гиноза ни о чем не мечтал, это было решать "Сивилле". Он стрелял в учебном тире, воображал несуществующего врага на месте безликого силуэта и не отвлекался на танцующих друг против друга Когами и Чхве. К концу осени он попадал в сигаретную пачку с пятидесяти метров, собирал револьвер почти так же быстро, как разбирал, кроме стрельбы по неподвижной цели овладел навыками инстинктивной стрельбы, ночной, "на слух" и "вслепую" и не позволял Когами выбить оружие, легко меняя руку. И был беспомощно, отчаянно влюблен, как это бывает в неполные восемнадцать лет – безответно и, разумеется, на всю оставшуюся жизнь. В день его восемнадцатилетия Чхве разрешил забрать отцовский ругер, снабдил коробкой с обоймами и набором по уходу. Гиноза убрал куда-то увесистый пакет и забыл о нем до самого выпуска. Его тон мутнел, коэффициент преступности рос от семестра к семестру. Он с головой ушел в учебу. Ко переживал, как за себя, проводил с ним все свободное время и ничего не замечал. Тренировки он не забрасывал, но теперь увлекся чтением и приходил в чужую комнату, как к себе домой – разувался, не отрываясь от очередной книжки, всегда бумажной, и устраивался на полу рядом с его диваном. Гиноза зубрил до поздней ночи, Когами тихо перелистывал страницы, запустив пальцы в свои вечно взлохмаченные волосы, иногда поднимал взгляд, улыбался виноватой улыбкой, от которой падало сердце, и спрашивал, как он. Гиноза хмуро требовал не мешать и отгораживался планшетом. Ему было страшно. Он как будто видел кошмар наяву, тонул у всех на глазах, и никому не приходило в голову протянуть ему руку. Сеть оставалась местом, куда можно было сбегать от себя самого – даже оттенок на время становился чище. Там никому ни до кого не было дела. Он бродил бесцельно по сообществам до утра и когда снимал шлем, будто бы возвращался в прежний мир, в котором не было ни огнестрельного оружия, ни Когами с его незамутненной душой, ни неизбежной расплаты за латентность в крови. Профессор Сайга, на чьи закрытые лекции Гинозу затянул Ко перед самым выпуском в неуклюжих попытках избавить от "зависимости", говорил о пассионариях – людях нового склада в популяции, которые ломают сложившийся уклад жизни, из-за чего вступают в конфликт с обществом. Он рассуждал о том, что иногда в социуме появляется личность, отличающаяся от обычных граждан системой ценностей и уникальностью воззрения, способная совершать поступки, которые в итоге выводят человечество на новый уровень, и что Система "Сивилла" лишает современное общество самой возможности появления такой личности, отчасти взяв эту функцию на себя. Гиноза ушел тогда почти сразу, но запомнил все, что успел услышать, и тогда же, впервые в жизни, сделал осознанный выбор. Он сдал тесты на профессиональную пригодность и настолько извелся, что ждал решения своей будущей судьбы уже без особого волнения, так же равнодушно просмотрел список направлений. Среди приглашений от ветеринарных клиник и множества фирм, занимавшихся дизайном ландшафта ботанических садов и городских парков, было единственное письмо из правительственной организации – отдела Министерства здравоохранения и социального обеспечения по развитию виртуального спорта. Он принял приглашение и записался на курс переподготовки. Когами он вычеркнул из своей жизни прежде, чем тот поступил на квалификационные курсы Бюро общественной безопасности. Ко, отец, Чхве – все они в разное время его предавали, но теперь Гиноза открывал для себя совершенно иной мир, в котором не было места предательству и двойным толкованиям, понятный и логичный, как "да" и "нет", как "ноль" и "единица". Миром правили информационные технологии, и Гиноза собирался стать его лучшим взломщиком. О своей глобальной цели он никому не рассказывал. Если – когда – у него все получится, требовать или ждать прощения не придется. – Господи, Гино, – только и сказал Когами, когда зашел попрощаться и увидел его за "Программированием для чайников". – Ты же совсем в этом не разбираешься. Он присел на край дивана, отвел руку с планшетом и с обычной своей безмятежностью заглянул в глаза. Никакой жалости в удивленном взгляде, хвала небесам, лишь искреннее желание помочь. Ты весь как на ладони, холодно подумал Гиноза. Интересно, как быстро Система тебя сожрет. – Не больше, чем ты – в стрельбе, – ответил он. Когами рассмеялся, взъерошил волосы. – Ну… Да, если ты захочешь, добьешься чего угодно. Кроме тебя, слабо улыбнулся Гиноза. Когами заулыбался в ответ и по-дружески пихнул твердым кулаком в плечо. О своих чувствах Гиноза, разумеется, не сказал. Как и во всей его прежней жизни, в этом не было смысла. *** Когда часы наверху пробили час дня, он без удовольствия собрал револьвер, замотал, спрятал все обратно в ящик и задвинул на место контейнер. Идея создания этих шлемов, позволявших творить и думать, что угодно, принадлежала Макисиме; Гинозе, как всегда, отводилась скромная роль воплотителя. Он работал над первой экспериментальной моделью бездумно, как дрон, начинял электроникой и не спрашивал, где Макисима найдет людей для испытания и зачем ему столько. Как будто все было не по-настоящему, и в любую секунду можно снять сенсорные перчатки и выйти из игры. Он хорошо запомнил день, когда понял, что обратного пути нет. Была пятница, приезжал фургон из "Лягушки". Кейс не любила использовать замороженные ягоды, им доставили парниковую землянику, и в доме с утра пахло свежей выпечкой. Гиноза работал в столовой, так было удобнее раскладывать готовые образцы и проверять их сканером здесь же – от камина до противоположной стены было как раз тридцать метров. – Не двигайся, – сказал Макисима от двери за его спиной таким тоном, что Гиноза послушно застыл. Вообразил себе неизвестно что, вроде точки лазерного прицела на затылке, как в любимых фильмах Чхве. Макисима подошел, как всегда, в уличной обуви, встал за спинкой стула. Гиноза опустил взгляд и увидел отломанную ветку сливы в его руке: два гордых цветка на самой верхушке, нежные прозрачно-желтые чашечки, отвернутые друг от друга, словно в смущенном поклоне. – Роняя лепестки, вдруг пролил горсточку воды камелии цветок, – продекламировал Макисима, наклоняясь к нему. – Посмотри, Гино, разве они не чудо. Эти цветы совсем как ты. Когда ты вот так поворачиваешь голову… – Это робай, – поправил его Гиноза и замолчал на вдохе. Макисима трогал его голую шею губами, обдавая кожу теплом. – Какая разница, – пробормотал он на ухо. Гиноза взял ветку и поднес дрожащие цветы к лицу. Запах робко пробивался сквозь густой аромат духов. Макисима огладил шею, запустил холодные руки в вырез свитера, сжал опущенные плечи. Гиноза безвольно запрокинул голову, подставляя лицо, но Макисима не поцеловал его и отпустил. Обошел стол и сел напротив. Гиноза следил за ним с тихо растущим ужасом. Серая куртка Макисимы была вся в крови – темные пятнышки на задранном воротнике, на подвернутых рукавах. Будто на него брызнуло красными чернилами; но было сразу ясно, что это не чернила. Макисима нахмурился, опустил голову и поднял с улыбкой. – Клюквенный сок. Кейс все отстирает, не переживай. – Я не переживаю, – отрывисто сказал Гиноза и зажмурился. – Мутит? Он кивнул. – К снегопаду, наверное, – сочувственно предположил Макисима. – Скоро пройдет. – Ты не поверишь, но все работает. Интересно, как быстро бобики разгадают твой трюк. – Быстрее, чем вам кажется, – Гиноза вскинул на переносицу очки, пряча страх за раздражением. – Рано или поздно в БОБ заметят, что рядом с человеком в шлеме каждый раз был кто-то с абсолютно идентичными показаниями сканирования. Им надо будет всего лишь проверить данные всех свидетелей. – Да там одни безмозглые идиоты, – Макисима подмигнул. – Не переживай, Гино. Не жалей невинные души. Невинных в этом городе нет. Люди должны жить, как подобает людям, а не бездушному скоту. "Сивилла" так сильно промыла им мозги, что они окажутся неспособными распознать опасность, даже столкнувшись с ней лицом к лицу, вот увидишь. Он помолчал. – Твое спокойствие заставляет меня нервничать. Гиноза пожал плечами, не отрываясь от работы. – Твоя простота всегда меня подкупала, Гино. Я и сам такой же. Гиноза поднял взгляд. – Разве нет? Обычный мир, в котором все идет своим чередом – этого мне вполне достаточно. – Мы обеспечиваем возможность творить преступления прямо под носом у БОБ. Хотя бы это кажется вам необычным? – проворчал Гиноза и вернулся к работе. Закрепил последний датчик. Макисима зачем-то отобрал шлем, примерил и стащил его. Сдунул волосы с порозовевшего лица. Гиноза отвел взгляд, низко опуская голову. Макисима смотрел на него, будто видел не бледного от бессонницы очкарика с целым букетом нервных расстройств, а стал свидетелем господнего чуда. – Чтобы лучший программист хотел взломать лучшую в мире систему... Ты точно существуешь? Он не дождался ответа и размотал шарф. – Устал. Чаю горячего хочется. Гиноза собрался встать, но Макисима остановил его жестом. – Не беспокойся, я сам. Не хочу тебя отвлекать. Он поднялся, оставив шарф на столе, и вышел, погруженный в свои мысли. Гиноза, помедлив, обернулся. Высокие ботинки Макисимы, грязные, с приставшими к подошвам травинками, были все в бурых подсохших кляксах; на полу остались следы. Гиноза смотрел на эти следы, и что-то стояло у самого горла, как тошнота, мешая ему дышать. Потом прошло. Он вернулся к бесцельному созерцанию сада, рассеянно вертя веточку в пальцах. За спиной активировалась Кейс, уютно зажужжал пылесос. Гиноза смотрел в сад сквозь промытые стекла, дышал цветочным запахом, и сердце его дергалось от острой, мучительной ненависти к себе. …Еще увидимся, – сказал тогда Когами и ушел. Гиноза лежал, прижимая планшет к груди, пока не стемнело. К нему заходили, о чем-то спрашивали, грохотали дверью, как в общественном транспорте. За окном изнемогал цветущий апрель, на кампусе стоял гвалт, как на птичьем базаре – кто-то уезжал, кто-то заселялся, ниже этажом отмечали выпуск. Гиноза внимательно следил за солнечным пятном, ползущим по потолку, и видел дом за городом, тихий и прекрасный, как небо на закате, с садом и видом на горы. Он заберет у бабушки собаку, будет каждое утро встречать рассвет с чашкой горячего какао на веранде, и выражение глаз у них с Даймом будет одинаковым. Они увиделись спустя пять лет. Когами уважал его негласное решение и позволял себе только телефонные звонки, с каждым годом все реже. А потом без предупреждения явился в гости. Может быть, и впрямь стал настоящим "псом-стражником", как назвал его после знакомства Макисима, и что-то почувствовал. Обманывать Когами у Гинозы никогда не получалось. Нет, дело было не в этом; Когами привык делить с ним свои горести, не считаясь с мнением самого Гинозы, вот и все. Они приехали оба через час после возвращения Макисимы с работы. Кейс впустила служебный автомобиль, сакура у ворот осветилась сине-белыми, беззвучно скользящими огнями, потом голограмму отключили. Гиноза стоял у окна, обхватив себя за плечи, и смотрел, как они идут к крыльцу – Чхве и Когами. От иррационального страха казалось, что кто-то трогает затылок; он хотел поправить волосы, но не мог расцепить руки. Он знал, что Когами три месяца назад потерял своего подчиненного, Сасаяму Мицуру, из-за дружбы с которым испортил свой психопаспорт и сам стал латентным преступником. Расследования БОБ их не касались, и его собственный паспорт, и паспорт Макисимы были в полном порядке. Наверное, он все-таки был параноиком. У нас что, гости? – поинтересовался из-за стола Макисима. Гиноза медленно, подбирая слова, ответил: – Бюро общественной безопасности. Все в порядке, Сёго, просто этот… Чхве Гусон, он... – Ух ты, бобик-кореец, – обрадованно сказал Макисима рядом с ухом, Гиноза дернулся и едва не вскрикнул от страха и неожиданной злости. Макисима тихонько фыркнул и потащил за руку встречать гостей. – Караномори, – легко представился он чужим именем, назвав настоящую фамилию Чеширского Кота, заносчивого хама, которому Гиноза был обязан повышением уровня стресса на десять пунктов за время обучения в центре профессиональной переподготовки. – А вы случайно не родственники с Караномори Сион, нашим аналитиком? – со своей обычной прямотой спросил Ко, и Гиноза мысленно себя проклял за излишнюю откровенность. – Я ее кузен, – невозмутимо заявил Макисима. – Я сразу так и подумал. Вы с ней очень похожи, – с теплой улыбкой пояснил Ко. Макисима мило улыбнулся в ответ, попросил извинить его и ничего не передавать "дорогой сестрице", с которой они "с детства не очень ладят". Совершенно сбитый с толку Гиноза даже задумался, не приходится ли, и в самом деле, доводивший его на семинарах до нервных срывов будущий взломщик голограмм братом той Сион Караномори, с которой он не раз сталкивался в Сети и уважал, как неплохого специалиста в своем деле. Чхве поигрывал усмешечкой, с лисьим прищуром изучал Макисиму, но почему-то не попросил господина Караномори предъявить психопаспорт; впрочем, Гиноза не был уверен насчет порядка действий в подобных случаях. Незваные гости приняли предложение присоединиться к ним за столом и отужинать вместе, – отдельную вежливость проявил Чхве, который, по его словам, "не жрал с самого утра". Когами трепал счастливого Дайма за ухо, с искренним интересом поглядывал по сторонам и молчал. Гиноза так и не понял, понравился ли ему дом. Когами успел измениться за те пять лет, что они не виделись. Жесткости в нем как будто стало больше, но не жестокости; не было чересчур властного напора или грубой силы. Была прежняя спокойная уверенность, к которой теперь примешивалась печаль. Она залегла в складках у губ, легкой тенью под внимательными глазами. Но стоило Ко улыбнуться – как умел он один, всем и никому одновременно, и Гиноза видел в его глазах прежний мягкий и теплый свет. Гости отдали должное кулинарному таланту Кейс и завязался разговор, благодаря Чхве, оживленный и непринужденный. Сам Гиноза подавленно молчал. Ему опять казалось, что он тонет; кое-как он сумел взять себя в руки, но забытое со студенческих времен чувство не отпускало весь вечер, невыносимый и долгий, как пытка. Напряжение сгустилось, когда Макисима завел речь о художнике Орьё Роичи. – Печально, что он отошел от дел, – сокрушался Макисима так, будто печалился о болезни собственного отца. – У него был потрясающий талант изображать яркие и ужасные кошмары с расчлененными девушками в качестве мотива, хотя сам он слывет известным моралистом. Не желаете познакомиться с его работами прямо сейчас? Если наш общий друг будет так любезен… Гиноза, не споря, подал знак Кейс, в столовой погас свет, и над камином возникла голограмма картины. Гиноза поспешно отвел взгляд. – Что вы думаете о его творчестве, господин Когами? Я дипломированный искусствовед, но мне любопытно мнение неспециалиста. В наше время сложно встретить человека, которого интересовало бы искусство. Когами, не отрываясь от созерцания репродукции, медленно заговорил: – Возможно, он считал, что люди, зная о собственной жестокости, обращаются к здравому смыслу и способности трезво мыслить, чтобы контролировать эту жестокость. Его творчество шокирует людей, но просветляет. – Полностью с вами согласен, господин Когами. А знаете ли вы, в чем причина болезни Орьё Роичи? Когами без интереса пожал плечами, но Гиноза видел, что Макисима полностью завладел его вниманием. – Раньше все понимали, что умеренный стресс положительно влияет на организм. Стимулирует иммунную систему, служит жизненной мотивацией. Я бы назвал это причиной жить, – Макисима мягко улыбнулся. Когами смотрел на него, забыв о жутких картинах. – В наше время все, что могло служить такой причиной, исчезло. Орьё Роичи угасает из-за этой недостаточности. Он не был лишен внутренних противоречий, чтобы разрешить их, использовал все доступные современные способы подавления стресса. Он настолько полагался на них, что это превратилось в зависимость. В результате он превратился в живого мертвеца, неспособного даже сесть в кровати. Гиноза сминал салфетку на коленях, взглядывая на Макисиму исподлобья. На Когами он старался не смотреть с той секунды, как поздоровался и ощутил его рукопожатие, крепкое и равнодушное. – Благодаря Системе его мечта о здоровом сознании для человечества претворилась в жизнь, пусть и иным способом. В итоге его миссия была выполнена, и жизнь потеряла смысл, – закончил Макисима в гробовой тишине. Даже Чхве откинулся на спинку стула и беззвучно барабанил по столу пальцами. – Побочный эффект чрезмерной борьбы со стрессом, – пробормотал Гиноза. Никто не обратил на его слова внимания. Кейс включила свет. – Интересный вы человек, господин Караномори, – протянул Чхве. – Что вы, – Макисима покачал головой. – И я, и вы – обычные, ничем не выдающиеся люди, живущие в самом обычном городе. Чхве рассмеялся. – Этот город мне не родной, но я живу в Токио с раннего детства и не назвал бы его обычным. Макисима рассеянно топил свое печенье в чае. – Этот город будто пародирует один старый роман, читанный мною когда-то, – заметил он. – Уильяма Гибсона? – Нет, – Макисима с лукавым интересом взглянул на Когами поверх края чашки. Отпил и беззвучно опустил ее на блюдце. – Филиппа К. Дика. Ни контроля над обществом Джорджа Оруэлла, ни дикости Гибсона у нас нет. – Я Дика не читал, – невозмутимо ответил Чхве. – С чего посоветуете начать знакомство? – "Мечтают ли андроиды об электроовцах". Чхве прищелкнул пальцами. – По ней еще один старый фильм снят? – Но между ними бездна различий. Будет свободное время, сравните их как-нибудь, господин Чхве. – Выдастся минутка – скачаю. – Не лучше ли купить бумажную? Электронным книгам не хватает жизни. – Полагаете? Гиноза следил за разговором, напоминая самому себе Дайма на теннисном школьном матче. – Книга – это не просто текст. Ее можно назвать некоей формой медитации. Макисима мечтательно улыбнулся, подпер голову, вопреки правилам этикета поставив локоть на стол. – Когда мне нездоровится, и я читаю книги, их содержание ускользает от меня. Но есть и книги, которые запоминаются, в каком бы состоянии я их ни читал. Я теряюсь в догадках относительно причин. Скорее всего, дело в своеобразной моментальной обработке. Полагаю, важным аспектом является контакт рук со страницами. Перелистывание страниц каким-то образом стимулирует наш мозг. Когами отчетливо фыркнул в свою чашку. Чхве теребил серьгу, что, насколько Гинозе было известно, являлось признаком предельной собранности. – Как-то оно все… Печально. После ваших слов складывается впечатление, будто я что-то упустил в жизни. – Да что вы, не стоит, право слово. – Поздно, я уже расстроился. Ко, купишь мне такую книжку? Когами безучастно покивал. – Все, что создается плотью, умирает, как и она сама, – печально изрек Макисима, ни на кого не глядя. – Человека, намеренного следовать лишь голосу разума, общественное мнение сочтет умалишенным, – неожиданно заговорил Когами. Макисима, не ответив, рассеянно тронул улыбающиеся губы. Гиноза потряс головой, извинился и вышел проветриться с забытой в руке салфеткой. Потом все перебрались в гостиную, поближе к камину, пили грог, снова нахваливали Кейс и гостеприимный дом, а Чхве со вкусом рассказывал байки о своих коллегах, "балбесе" Ко и новичке Кагари. Макисима с наслаждением слушал и хохотал так же искренне, как недавно сокрушался. Гиноза с отсутствующим видом сидел в углу дальнего дивана, на котором устроился Ко, и хмурился, чувствуя себя лишним. Он вообще не был уверен, что информация подобного рода подлежит разглашению. – Послушайте, этого просто не может быть, – выговорил Макисима, отсмеявшись, – чтобы такие выдающиеся полицейские знали Гибсона – это слишком... идеально. – Вы еще не видели, как мы работаем, – заверил его Чхве, прокрутил на пальце воображаемое оружие и лихо вставил в кобуру. Макисима поднял руки, делая вид, что сдается. – Карающая длань правосудия, не ведающая сомнений. И как же вы определяете преступников, господин инспектор, прежде чем лишить их жизни? – Это работа "Сивиллы", господин Караномори. – О да, сама великая пророчица. Безустанно анализирует биоорганические силовые поля, считываемые соматическим сканированием, и видит все наши грязные мыслишки. Наука наконец-то добралась до потаенных секретов души, – насмешливо продолжил Макисима. Гиноза напрягся, узнав собственные мысли, которыми делился с ним. – Допустим, эти оценки действительно определяют систему ценностей человека, но как быть с уникальностью воззрения и с волей? Каким критерием Система пользуется, деля людей на плохих и хороших? – Я – коп, господин Караномори. Поверьте, я разбираюсь в людях. "Сивилла" никогда не ошибается. Макисима утомленно возвел глаза к потолку. – Когда-то полицейские были настоящими мужчинами, а не мальчиками на побегушках у "Сивиллы". – Боюсь, вы слишком молоды, чтобы помнить те времена. – Прошу вас, просто Аки, если вы не против. – Совершенно не против. Чхве Гусон, к вашим услугам… Так вот, Аки, – Чхве улыбнулся, – следите за уровнем стресса и будьте законопослушны. Если мы с вами окажемся по разные стороны баррикад, у вас против моих мальчиков не будет шансов, даже если вы… настоящий мужчина. Слушая его с ответной улыбкой, Макисима взял со столика длинную зажигалку для камина и метнул, как нож, – Гиноза пригнулся, на вдохе проследив полет через полкомнаты; Когами поймал ее, вскинув ладонь. Щелкнул и поднес огонек к кончику сигареты в углу рта. – Благодарю. – Не стоит, господин Когами, – отозвался Макисима и так же вежливо обратился к Чхве: – Выберете способ сами или предоставите выбор мне? Чхве сделал издевательски-приглашающий жест. Макисима дотянулся из своего кресла и хлопнул по его ладони. – Спарринг. Учтите, не я это начал. – Да о чем они? – не выдержал Гиноза. – Хотят помериться силами. Справедливость легко оспорить, а сила, как известно, очевидна и неоспорима, – ответил Когами, выдохнул в сторону, чтобы не дымить на него, и добавил вполголоса: – Несдобровать твоему другу, Гино. – Он мне не друг, хотел сказать Гиноза, и нахмурился. – Сейчас Чхве его на больничную койку отправит. – Я давно уже приучил себя настораживаться, когда цитируют Паскаля, – услышал его Макисима. Он успел снять пуловер и неторопливо подкатывал рукава рубашки. – Чисто гигиеническая предосторожность. А когда это делают второй раз за вечер… Когами прокашлялся, усмехаясь и щурясь от дыма, и раздавил сигарету о блюдце. Чхве уже разделся до пояса, отстегнул коммуникатор и делал вид, что зевает, пока дроны освобождали от мебели середину комнаты. Или правда зевал, грог Кейс делала крепкий, Гиноза иногда согревался глоточком перед сном. Он сжал виски, пытаясь удержать сбивчивые мысли, бестолковые и глупые, как мотыльки. Когами толкнул его в плечо. – Смотри, представление будет коротким. Гиноза только хмыкнул, покосившись на него с жалостью. Когда счет сравнялся и подраться с Макисимой захотел сам Когами, Гиноза снова бросил гостей, не в силах выносить дольше этот балаган. Запыхавшийся и невероятно довольный Чхве нагнал его у ванной комнаты, попросил уделить минутку и увел в кабинет. Замкнул на запястье коммуникатор и скинул Гинозе новый служебный номер Когами, попросил звонить, потому что "три месяца прошло, а парню до сих пор хреново". Гиноза без лишних слов принял данные, стекленея от обиды. Разумеется, плохо бывает только драгоценному Ко. Чхве сказал, что посмотрит на кухне новости, пока "этот балбес и липовый братец Сион валяют дурака", и наконец оставил его одного. Гиноза дождался, когда Кейс настроит новостной канал, заперся на ключ. Приник к двери, слушая непривычно шумный дом, и проплелся к своему рабочему месту. Он долго лежал в эргономичном кресле с закрытыми глазами, откинув затылок на подголовник. Голова разболелась после грога Кейс; возможно, поэтому он никак не мог ухватить какую-то неприятную, мучительно ускользающую мысль. И эта сигарета – разве Когами курит? Они пробовали как-то раз, конечно, еще на первом курсе, но Гинозу тогда стошнило, и Ко торжественно поклялся никогда эту гадость в рот не брать. Он включил компьютер, чтобы успокоить руки, ввел второй из трех паролей, открывающий частичный доступ к зашифрованной системе. Пробежался пальцами по сенсорной панели, бездумно набрав ряд цифр, поморщился и стер их. Номер телефона запомнился сам собой, мгновенно врезался в память, так что удалять его теперь смысла не было. Когда к нему постучались, Гиноза уже смог подняться и открыть дверь. Его не трясло, даже не мутило, он был вполне способен отвечать на вопросы, не волнуясь и не сбиваясь, но Когами сразу почувствовал, что дело неладно. Вот оно, безрадостно подумал Гиноза. Прежде ты ничего бы не заметил. – Твой друг здорово дерется. Гиноза промолчал. – Вы давно дружите? – Допрашиваешь меня? Разве ты все еще инспектор? Когами улыбнулся и понятливо завязал с вопросами. – Как тебе мой дом? – спросил Гиноза, когда молчание затянулось, и порадовался, что голос прозвучал надменно и грубо. Он вернулся за стол и стал перебирать старые карты памяти, чтобы занять руки. – Очень… красивый, пожалуй, – ответил Когами. – Сад наверняка еще лучше, жаль, стемнело. Как тебе удалось разбить его так быстро? Гиноза поглубже вдохнул и выдохнул. – Итак, мой дом прекрасен, как ты успел заметить. У тебя такого нет, и не будет, не так ли? Поэтому… Послушай, Когами. Я не знаю, что там случилось с твоим напарником, и знать не хочу. Ясно? У меня все хорошо, правда, хорошо. Не смейте снова портить мне жизнь, вы оба. Ты меня понял? – Понял, Гино. Не надо так кричать. Гиноза молча на него смотрел, тяжело переводя дыхание. Когами прошелся по кабинету, довольно тесному, с видом на синеющие горы, остановился у простенка с книгами по праву и садоводству, научной и энциклопедической литературой, чертежами и справочниками, которых было уже не найти в Сети. Он провел по корешкам и опустил руку. Запястье уродовал коммуникатор, не такой красивый, как у Чхве, похожий на браслет не наручников даже, а кандалов. – Любите читать? Когами обернулся, Гиноза метнул хмурый взгляд – Макисима улыбался в дверном проеме: руки сложены на груди, рубашка неаккуратно заправлена после недавней драки и безнадежно измята. – Угадали. Макисима легко оттолкнулся от косяка, неторопливо обогнул стол, остановился за спинкой кресла Гинозы и скользнул рукой ему на плечо. – Увы, господин Когами, наш добропорядочный Гино не держит в доме непорядочных книг. Убери руку, ожесточенно подумал Гиноза. Он смотрел прямо перед собой, весь взмокший от злости, больше похожей на досаду… Нет, это было что-то совсем другое. Твердая ладонь сдвинулась, сминая ткань рубашки, большой палец небрежно и медленно огладил обнаженную шею над расстегнутым воротником. Гиноза почувствовал, как кровь отхлынула от сердца. Когами задержал удивленный взгляд; уголки его губ дрогнули и застыли, потом он все-таки улыбнулся. Запуская пальцы в волосы, отвел глаза. Пока Гиноза подбирал слова, Когами извинился и ушел. – Могу я попросить вас… больше никогда… – дрожащим голосом начал Гиноза, но Макисима приложил палец к его губам. – Невежливо оставлять гостей одних. Пока Чхве досматривал новости и пил кофе, Когами с Макисимой разговаривали, а Гиноза делал вид, что читает почту, сидя здесь же, в прокуренной гостиной, в кресле напротив дивана, на котором теперь не оставалось свободного места. Говорил в основном Максима, нашедший в лице Когами благодарного слушателя. Он рассуждал об аде и свойствах вечных мук, о вечных ценностях и ценностях утраченных, увлеченно цитировал что-то трудное для восприятия о добре, зле и даже о любви. – Любви в общепринятом смысле не существует вовсе. Даже самая необыкновенная любовь к женщине – это всегда любовь к чему-нибудь другому. Когда мы влюблены в женщину, мы лишь проецируем на нее наше душевное состояние. Чувства, какие у нас вызывает заурядная девушка, помогают всплывать на поверхность нашего сознания более нам дорогим, более самобытным, более дальним, более важным частицам нашего "я", нежели те, на которые действует удовольствие беседовать с человеком выдающимся или даже счастье любоваться его творениями. Гиноза услышал в голосе Макисимы улыбку и подавил желание посмотреть на него. – Другое дело – любовь к врагу, – сказал Когами. Гиноза поднял голову от смартфона, зацепился взглядом за его взгляд и мгновенно потерялся. – В конце концов, все сводится к одному: вместе с настоящим пониманием, позволяющим победить врага, приходит любовь к нему. Видимо, невозможно узнать кого-то, вникнуть в его желания и веру, не полюбив, как он любит себя. И в этот самый миг любви… – Ты побеждаешь, – вырвалось у Гинозы. Они оба повернулись к нему – с разгоряченными долгим разговором лицами и одинаковым выражением глаз. У Гинозы замерло сердце. – Нет, не просто побеждаешь, Гино, – мягко сказал Макисима. – Ты уничтожаешь врага. Ты делаешь так, чтобы он больше никогда не смог подняться против тебя. Втаптываешь в землю до тех пор, пока он не перестает существовать. Когами улыбнулся и снова посерьезнел, возвращаясь к беседе, настоящей "Игре Энджи" в реальности, которая продлилась до позднего вечера. Гиноза заткнул уши музыкой, только бы не слушать их голоса. Когда гости наконец засобирались, выяснилось, что Макисиме "увы, Гино, тоже пора". Чхве любезно предложил подбросить его до города. Гиноза остро чувствовал себя брошенным, но ничего не мог сделать. В дверях возникла заминка, Чхве пропустил "господина Аки" вперед, и Гиноза увидел доминатор, как бы невзначай нацеленный Макисиме в спину. Чхве обернулся на ходу и без обычной своей улыбки подмигнул, перехватив ошарашенный взгляд; разумеется, все было в порядке, но Гиноза успел отчетливо увидеть, как тело Макисимы расплескивается по стенам, и непроизвольно отшатнулся, чтобы ему не забрызгало ноги. Он ударился спиной о поручень лестницы на второй этаж и так и остался стоять с опущенными руками – смотрел на захлопнутую дверь и глубоко дышал носом, пытаясь не избавиться от ужина прямо сейчас. Дверь снова открылась и неплотно закрылась, впустив Макисиму – он быстрым шагом подошел, поясняя: – Забыл кое-что, – дернул на себя за ремень, расстегнул, спустил молнию и сжал холодные пальцы вокруг члена. Гиноза беспомощно вцепился в скользкий поручень за спиной. Он смотрел поверх плеча Макисимы на приоткрытую дверь, медленно поплывшую назад от сквозняка, и ничего не чувствовал, кроме болезненных и коротких, как удар иглой, отголосков недавнего ужаса. Ему казалось, он не сможет возбудиться, но пальцы двигались так правильно, как не умел даже он сам. Да и умения особого не было нужно: ласкающая рука была чужой, и неважно, чьей именно. Потом Макисима опустился на колени и взял в рот. Гиноза кончил быстро, спустя несколько нескладных толчков в засасывающее нежное и влажное тепло, громко вздыхая и так сильно жмурясь, что заболели глаза. Когда он разлепил веки, Макисима стоял перед ним со сложенной чашечкой ладонью. Наклонил голову и вытолкнул изо рта сперму – ее было много, слишком густая, она вытекала неохотно, повисала тягучими толстыми нитями. Гиноза поправил оправу трясущейся рукой, другой придерживая расстегнутые брюки. Он почему-то решил, что сейчас Макисима заставит его съесть это. Или размажет по его лицу, по чистым линзам очков. Сделает еще что-нибудь, столь же отвратительное. Не отводя взгляда, Макисима вытащил из его кармана платок, встряхнул одной рукой и вытер рот. Собрал с ладони белую мутную жижу, сколько получилось, и затолкал платок обратно. Бегло поправив прическу мокрыми пальцами, он развернулся и так же стремительно вышел. Короткие полы расстегнутого плаща не поспевали за ним, развеваясь, как полы медицинского халата. Гиноза снова остался один. Он не шевелился, мелко дрожал от отвращения и торопливо переводил дыхание, едва держась на подгибавшихся от слабости ногах. Ему казалось, что все вокруг пропахло его семенем. Он представил, как этот запах сейчас пропитывает воздух в тесном салоне автомобиля Чхве, успел согнуться, и его вырвало. Один остался Гиноза надолго. Где Макисима пропадает и чем занимается, он не имел ни малейшего понятия. Одно знал наверняка – в Сети его нет. Даже при полном отсутствии в свободном доступе фотографий, телефонных номеров, реального адреса и смене IP-адресов и анонимных прокси-серверов можно найти любого человека, пользующегося Сетью хотя бы на протяжении короткого времени, если знать его привычки и круг интересов. Даже если привычки станут меняться, и утро будет начинаться не с коммуфилда и виртуального секса, а с анонимных борд и поиска гороскопа на сегодня. Гиноза не выходя из дома мог найти что угодно и кого угодно, кроме точного месторасположения Системы "Сивилла" – и Макисимы. Его должность преподавателя искусствоведения в академии Осо была липовой. Он не имел постоянного адреса, телефонного номера, кредитной истории, не попадал в зоны обзора камер видеонаблюдения и ни в одной из государственных библиотек не получал абонемента. Нигде не работал, нигде не жил, ни с кем не общался и даже не рождался. Словно вся информация о нем оказалась когда-то стертой; возможно, так и было – Гиноза не сомневался, что он не единственный, кого Макисима выбрал себе в друзья. И, разумеется, нигде никаких следов данных его психопаспорта. Хотя бы этому со временем нашлось объяснение. Система не нуждалась в таких членах общества, как Макисима, и он отвечал ей взаимностью. Его отношение к "Сивилле" было тем почти единственным, что Гиноза по-настоящему понимал в нем. Разность взглядов и интересов Гинозу не смущала; он считал, что доверительные отношения, выстроенные благодаря не дружеской симпатии или общим увлечениям, а общему врагу, намного прочнее любых других. Он верил, что Макисима обязательно вернется. Его комната, как всегда, содержалась в идеальном порядке, и двери для него были открыты – в буквальном смысле, Кейс получала на этот счет четкие указания. Гиноза почти не спал и плохо ел, но чувствовал себя хорошо. Часами гулял с Даймом, уходил так далеко, что не видно было ни света его дома, ни разноцветного зарева медленно тонущего города, и возвращался одной и той же дорогой: густой ельник обрывался внезапно, открывая сразу весь дом, окруженный цветущим апрельским садом, так что видны были окна спальни Макисимы на втором этаже. Темнота в них каждый раз трогала за сердце, словно кошка – лапой с втянутыми до поры когтями, ласково и тревожно.