Игры с числами

Огонь в камине потрескивал и пылал так яростно, что казался живым, сияние обеих люстр, напротив, был приглушено. Из невидимых динамиков лилась увертюра Вагнера к "Мейстерзингерам". На серебре и хрустале играл свет настоящих свечей, как это нравилось Макисиме, – канделябры разместили посередине накрытого на две персоны стола таким образом, чтобы можно было видеть друг друга. Пока дроны наливали вино и обносили их блюдами, Гиноза украдкой взглядывал на него, сидевшего на противоположном конце с царственной осанкой и рассеянным взглядом. Небрежно уложенные волосы обрамляли его лицо, отдельные длинные пряди были перехвачены под затылком бледно-зеленой лентой. Кремовый жилет, ниспадающие белоснежные рукава, галстук-пластрон сколот жемчужной булавкой; на ком угодно эта одежда выглядела бы нелепо, но на Макисиме с его спокойной, расслабленной уверенностью все смотрелось естественно. Он с одинаковым изяществом носил легкомысленно выправленные белые, вечно измятые рубашки и классические костюмы-тройки, тяжелые высокие ботинки и дешевые синтетические куртки, а однажды ввел в замешательство Кейс, явившись на кухню в старых подвернутых джинсах Гинозы и в его же черной футболке с белой надписью "IN GOD WE TRUST". Обычно Макисима ел мало и неохотно, отгородившись книгой и надолго застывая с вилкой в отставленной руке. Дайм издавал голодные стоны, не сводя с него влюбленного взгляда, и всегда получал лакомый кусочек прежде, чем Гиноза выдворял старого наглеца вон. Сейчас он ел так же увлеченно, как читал, и молчал, что было удивительно. Музыка сменялась вместе с очередной переменой блюд, сопровождаемой тихим жужжанием дронов. Гинозу отчетливо мутило, как это часто бывало перед грозой или сильным снегопадом. Он вертел ножку бокала и чувствовал себя безбилетником на дорогом и затянутом спектакле. – Французская кухня, – наконец заговорил Макисима. Промокнул губы краем салфетки, расправил ее на коленях и отпил из бокала. – Что может быть лучше. Обязательно поблагодари от моего имени Кейс, ее креветки – настоящее произведение искусства. Гиноза покивал и снова опустил взгляд в тарелку. – Ты ничего не ешь. – Я не голоден. – И вино, – продолжал Макисима, оставив его ответ без внимания. – Я не ценитель, но наш общий друг оценил бы его по достоинству… если б смог, конечно. Как думаешь, чувствуют ли такие, как Сенгудзи, хоть что-нибудь так же, как мы с тобой? Гиноза завороженно повторил про себя это "мы с тобой". – Да ни черта они не чувствуют, – сам себе ответил Макисима. – Я бы никогда не согласился даже на частичную замену. Не понимаю, как ты решился. – Решился? На что? – Гиноза поднял голову, поправляя оправу. Макисима покачал вилкой, энергично жуя сомкнутым ртом. Захмелел, догадался Гиноза и тихонько про себя фыркнул. Таким он Макисиму никогда не видел. – Имплантация, – проглотив, пояснил Макисима. – Тебе ведь делали имплантацию искусственных органов? Гиноза растерялся. – О чем вы? – О твоих глазах. – Моих глазах, – пробормотал Гиноза. Снял очки и полез в задний карман за платком. – Таких красивых глаз не бывает, – серьезно поведал Макисима. – Они точно твои собственные? Гиноза неуверенно улыбнулся. – У меня… у моего отца такие. Я на него похож. – Ты никогда мне о нем не рассказывал. Каким он был? Гиноза закончил протирать линзы, проверил на свет чистоту и надел очки. Аккуратно сложил и убрал платок. – Он жив. У него… протез руки. Ранение, – он повел левым плечом. – Латентный преступник. Работает в БОБ. – А кем был до этого? – Детективом полиции. После неудачной операции, когда он потерял руку… тогда едва не погиб его напарник, которому он спас жизнь… Его тон помутнел, и… Гиноза замолчал. – Сколько лет тебе тогда было? – Семь. Почти восемь… Меня вырастили мать и бабушка. – А что с его бывшим напарником? – Они с отцом и сейчас работают вместе. – Гиноза неловко усмехнулся. – И у него искусственные глаза. У напарника. – Как у того инспектора, Чхве Гусона? – Это он и есть. – Иногда наше правительство способно удивлять. – Он зарекомендовал себя с положительной стороны. Его перевод в БОБ одобрен Системой, а мой отец… В общем-то, был против, но Чхве приложил определенные усилия… – Гиноза сбился и потянулся к бокалу с водой. Макисима смотрел на него, подперев щеку. – С тобой все в порядке? Мне кажется, тебе жарко. – Мне? Да… немного. Я скажу Кейс насчет камина, – Гиноза поднялся из-за стола, радуясь возможности хотя бы на минуту остаться одному. – Прошу меня извинить, Сёго, я все-таки переоденусь. – Разденься, – предложил Макисима. Гиноза остановился, не дойдя до двери, и машинально посмотрел на свои голые до локтей руки. Двумя пальцами подцепил свободный ворот свитера. – У меня под этим… гм… ничего нет. Он поддернул выше закатанные рукава, пожал плечами, почему-то чувствуя себя глупо. Уйти теперь он не решался. Макисима допил и, не глядя, протянул бокал дрону, услужливо подкатившему с бутылкой. Забулькало вино. Гиноза покраснел. Переступил, отставляя ногу, и скрестил руки на груди. Нервно забарабанил пальцами. – Вы хотите, чтобы я... – Да, Гино, я хочу. Хочу, чтобы ты разделся и ужинал со мной. Съел хоть что-нибудь. В конце концов, это невежливо, Кейс старалась. У меня сегодня день рождения, между прочим, или ты забыл? Гиноза смотрел на него в изумлении. Их разделяло несколько шагов. Макисима, как всегда, говорил спокойным и немного печальным тоном, но его лицо нежно раскраснелось, даже глаза потеплели и сияли, как два янтарных камешка под солнечной водой. – Раздевайся. Полностью. Теперь его голос стал жестким, хлестким, как будто… Гиноза перевел дыхание. Как будто Макисима отдал ему приказ. Команду, как своему псу. Он опустил руки, сжал и расслабил кулаки. Во рту пересохло, возбуждение было мгновенным и таким сильным, что голова шла кругом. Он быстро облизал губы и положил руки на ремень. – Не спеши, – добавил Макисима, откинулся с полным бокалом на спинку стула и заложил ногу на ногу. Гиноза решил начать с обуви, это было проще всего. Может быть, давал себе время передумать. Вспомнить разочарование, охватившее его вместе с тем оргазмом. Все это была игра, и Макисима, ничего о нем не зная, но так хорошо зная его самого, просто хочет помочь, как всегда, не причиняя вреда... Почему? Зачем ему вообще это было нужно? Гиноза не знал. Он искренне считал себя самым скучным человеком в Токио. Может быть, самым скучным, неинтересным человеком на планете. Бесполезным членом общества, – по крайней мере, во всем, что касалось его законной деятельности в Сети. Он разулся, спуская носками задники домашних туфель, помедлив, захватил свитер на спине и стянул одним резким движением – сначала горловину, потом рукава. Опустил вывернутым комком на спинку стула рядом. Свитер сполз и неаккуратно повис, зацепившись манжетой. Гиноза поправил очки, взглянул поверх дрожащих пальцев на Макисиму. Он сидел, подавшись вперед и поставив локти на стол. Показал жестом, что ждет продолжения; из его бокала на скатерть выплеснулось немного вина. Мелко кусая нижнюю губу и сдирая с нее тонкую кожицу, Гиноза долго возился с выскальзывающей пряжкой, наконец, расстегнул ремень. Вывернул из петли верхнюю пуговицу, спустил молнию. Снова глянул сквозь челку. Макисима отмахнулся от одного из дронов, убиравшего со скатерти пятно рядом с его локтем; дрон застыл на месте, и над столом возникла Кейс. – Господин желает принять душ? – сходу спросила она, зависая прямо перед лицом хозяина. Гиноза отрицательно повел головой, онемев от растерянности. Сквозь Кейс он видел Макисиму, который беззвучно смеялся, прикрыв глаза рукой. – Господин желает переодеться? Желает лечь в постель? – Не желает, – выговорил Гиноза. – Стереть событие из памяти. Деактивироваться до шести утра. – Господину требуется медицинская помощь. Учащенное сердцебиение, повышенное артериальное давление, пульс сто восемьдесят ударов в минуту. Кавернозные тела переполнены кровью; рекомендуется срочно обратиться… – Деактивация, – прошипел Гиноза. Кейс сложила руки на груди, смерила его взглядом и исчезла. Гинозе показалось, что ее хмурое лицо порозовело. – Боюсь, твоя прекрасная Галатея влюблена в тебя, Гино, – смеясь, сказал Макисима. – Могу я попросить заодно стереть память обо мне? Всю, если можно. Не хочу с утра пораньше получить яд в томатном соке. Сощурив глаза, Гиноза завел большие пальцы за пояс и сдернул джинсы вместе с бельем сразу до колен. Наклонился ниже, едва не упал, но устоял, неловко переступая, стащил узкие штанины. Оставил одежду на полу. Выпрямился, поджимая пальцы ног. Ладони дернулись в нелепом детском жесте прикрыться, но он удержался и вытянул руки вдоль тела. Его всего затопило стыдом, лицо полыхало, горели даже уши и шея. Кровь пульсировала туго и резко, отдаваясь в висках, члене и почему-то в губах. Он стоял с прямой спиной, низко опустив голову, прячась за свисающими волосами. – Я же просил не спешить, – низким голосом сказал Макисима. Гиноза с трудом дышал приоткрытым ртом, пытаясь делать это незаметно. – Можешь сесть. Так и не посмотрев на него, Гиноза деревянно развернулся и прошел к своему месту. Он сел и уронил салфетку на колени, позволил дрону обслужить себя. Снял крышку с блюда. Потянулся к бокалу, но передумал. Руки тряслись так, что он боялся не донести вино до рта. – Ешь, Гино. Он послушно подцепил листик салата, прожевал, не чувствуя вкуса. Запил глотком воды. – Хорошо жить в достатке, правда? Питаться вместо модифицированной дряни нормальной человеческой едой. Иметь собственный дом, а не снимать голографическую клетку два на три с видом на помойку. Гиноза отложил вилку. Макисима сидел, откинувшись назад и сложив на груди руки. – Я не прав? – Свои деньги… – севшим голосом начал Гиноза и прокашлялся. – Свои деньги я зарабатываю сам, и имею полное право… – Все усилия людей сводятся к тому, чтобы обрести как можно больше благ. А после они не в состоянии ни доказать, ни отстоять силой свои права на них, потому что все добытое ими – пустые человеческие фантазии. Гиноза отвел взгляд к незашторенным окнам. Музыка ненадолго смолкла, и стало слышно, как сеют в молочно-слепые стекла острые струи то ли дождя, то ли мокрого снега. Деньги для него ничего не значили, они были неожиданным приятным дополнением, но не его целью. Имел значение мир, который можно было перекраивать по своему усмотрению. В этом мире из небольшого набора элементарных вещей он с легкостью строил сколь угодно сложные вещи, ощущая себя создателем. Творцом, которому открываются необъятные перспективы для совершенствования и улучшения дела рук своих, когда кажется, что сделать можно все, что ни пожелаешь. – Благодаря своему положению я ни от кого не зависим. – Тебе за все деньги не купить независимости от чисел в своем паспорте, Гино. Он нехотя оторвался от окна. Макисима смотрел прямо в глаза. Гиноза не выдержал, скользнул рукой под салфетку и сдвинул член, липко обжигающий левое бедро. – Ты трогаешь себя. А тебе этими руками есть, – нравоучительно заметил Макисима. Гиноза с усилием вернул руку на стол. – Это никуда не годится… Подойди ко мне. Гиноза в несколько длинных глотков осушил целый бокал вина, светлого и горько-кислого. Тяжело, как больной, поднялся, смахнув салфетку на пол. С каждым его шагом улыбка Макисимы приподнимала уголки лукавого рта, становясь шире. Если ему вздумается самому меня трогать, я сразу кончу, обреченно подумал Гиноза, когда добрался до его стула. Уставился себе под ноги, бестолково повторяя взглядом узор ковра. – Присаживайся, – сказал Макисима и похлопал себя по колену. Гиноза моргнул, поднял голову. – Лицом ко мне. Гиноза медлил. Ему опять казалось, что над ним смеются. Он шагнул, неуклюже, опираясь на стол позади себя, завел ногу и опустился на твердые колени, слегка расставленные, обтянутые светлой тканью брюк. Макисима был возбужден, и он был абсолютно голым. Настоящей была только льняная салфетка на его коленях. Гиноза с ошеломлением осознал это прежде, чем на талию легли теплые ладони и соскользнули ниже. Пальцы вжались в ягодицы, Макисима резко дернул его на себя; он выпустил крышку стола, рука проехалась по скатерти, что-то просыпалось с гулким стуком и раскатилось по полу. – Так гораздо лучше. – Макисима сдунул с лица легкие пряди. Не прикасаясь к нему больше, завел руки за голову. – Удобно? Гино попытался ответить и покачнулся. Он держался за край скатерти, выкручивая ткань в кулаке. Пальцы опущенной правой руки беспомощно вздрагивали, будто в попытке найти опору. – Посмотри на меня, Гино. Гиноза открыл глаза. Макисима стягивал ленту, распуская волосы. Встряхнул рассыпавшимися прядками, распутал узел и плавно протащил сквозь кулак, разглаживая блекло-зеленый шелк. Невозмутимый, словно не замечающий собственного возбуждения; лицом к лицу, так близко, что Гиноза видел золотые искры на теплой медовой радужке. Кончики длинных ресниц выгорели до прозрачности, под глазами намечались еле заметные морщинки – слабые предвестники еще нескорой старости. Гиноза с мучительной сосредоточенностью вспомнил, что не знает, сколько Макисиме лет. – Ты ведь позволишь мне? Сил не осталось даже на кивок, но в его позволении никто не нуждался. Макисима скользнул прохладной щекой по его щеке, ощупью нашел и отцепил пальцы от скатерти. Голограмма расстегнутого жилета подергивалась, словно соприкоснулась не с его кожей, а с водой. Макисима свел его руки за спиной вместе, запястье к запястью, перевил лентой и затянул узел, следом еще один. Намного туже, чем это потребовалось бы для обычной фиксации, но в его движениях не было ничего грубого. Гиноза едва дышал, впитывая бережные, почти ласковые прикосновения и чистый запах духов. Макисима проверил узел на прочность и плавно выпрямился. Он опять был словно чем-то опечален, взгляд – глаза в глаза – оставался серьезным, отстраненно-сосредоточенным. Но теперь Гиноза знал, каким бывает Макисима, когда теряет лицо, и цеплялся за это воспоминание, чтобы не потерять лицо самому. Его била крупная нескладная дрожь. Едва его оставили без рук, тело потребовало обратного. Лоб обжигали капли пота, чужая кожа раздражала обостренно чувствительную кожу, очки сползли с переносицы. Макисима улыбнулся и вернул их на место одним точным движением. – Милый, милый Гино. Давай ты мне все расскажешь. Но сначала… – он дотянулся до стола, звякнула посуда; выпрямился и поставил на поднос дрону тарелку. – Подержи-ка, дружище. Господина нужно накормить. Гиноза открыл рот, но не посмел возразить. Макисима выдернул из-под него свою салфетку и небрежно прикрыл ему пах. В лицо опять бросилась краска. Гиноза покосился вбок и увидел белый с золотом фарфор, ломтики чего-то бледного и желтого, украшенные виноградом, свежей зеленью и орехами. Сыр? Он с трудом мог соображать – при малейшем движении льняная ткань салфетки задевала обнаженную головку, и его продергивало дрожью до самых пальцев ног. Он упирался ими, перенапряженными до судорог, в скользкий ворс ковра, икры закаменели, удерживая от полновесного соприкосновения с чужим телом. Все равно было невыносимо тяжело; и как никогда легко и пусто внутри. Он затрясся и неожиданно тихо всхлипнул. Макисима погладил его по щеке, задержав ладонь, провел большим пальцем под оправой, стирая щекотно сползающую каплю. Приблизил лицо и повторил то же движение языком. Правая линза затуманилась от его частых выдохов. Макисима взялся за обе дужки, медленно поднял очки, забирая челку вверх, и оставил их так, заведенными выше лба, полностью открыв лицо. На глаза снова наплыла дрожащая пелена; на долю секунды показалось, что подкативший оргазм не остановить, но Гиноза взял себя в руки – в буквальном смысле: задержал дыхание и с силой ущипнул себя за ягодицу, чтобы перебить удовольствие болью. Не отпуская, медленно выкрутил, действуя всей кистью, насколько позволяли связанные руки. Макисима отстранился и наблюдал за ним с интересом ученого-биолога, ставящего опыты на лабораторных кроликах. Гиноза уронил подбородок на грудь, провернул пальцы так, что наверняка должен был остаться не синяк, а кровоподтек. Судорожно вытолкнул воздух сквозь зубы и задышал носом, торопливо и шумно. Поднял тяжелый взгляд. Макисима склонил голову набок и беззвучно с расстановкой поаплодировал. Не глядя протянул руку, отломил кусочек сыра и поднес к его рту. Гиноза смотрел в непривычно живые глаза и вспоминал Чхве. Ненаступивший оргазм откатывал, словно отлив. Он перевел дыхание и смог разлепить спекшиеся, как от жара, губы. Сыр лег на дрожащий подставленный язык. Гиноза закрыл рот, медленно прожевал. С таким же успехом он мог жевать рисовый колобок или стейк из суперовса. – Вкусно? – заботливо спросил Макисима. – Да. – Хочешь еще? Гиноза растянул губы в улыбке. Одержав верх над собственным телом, он испытывал воодушевление отыгравшего преимущество и не сомневался, что самое трудное уже пройдено. – Хочу. Макисима помедлил, любовно разглядывая его открытое лицо, и снова потянулся к тарелке. На этот раз он выбрал виноград. Поднес нежно-зеленую, полупрозрачную от спелого сока ягоду к собственному рту, взял в зубы. Неожиданно озорно улыбнулся и прежде, чем до Гинозы дошло, что Макисима собирается сделать, подался вперед и просунул ее между его губ. Гиноза опустил ресницы. Осторожно, не надкусывая, принял ягоду зубами. Макисима ее не отпустил; их губы соединились, как идеально подобранные детали головоломки: соприкоснулись деликатно, едва ли не целомудренно, но ни мыслям, ни другим желаниям не осталось места. Прежде Макисима никогда не целовал его. То, что происходило сейчас, наверняка еще нельзя было назвать поцелуем, но Гиноза уже чувствовал, как снова теряет контроль, и знал, что на этот раз сопротивляться не сможет. Почему-то это было важным – не уступить и не сдаться Макисиме или чему-то темному, неотвратимому, что зрело внутри него самого. Он охватил виноградину удобнее, задев зубами чужие зубы. Язык упирался в тугую, покрытую шкуркой ягодную мякоть. Мускулы заломленных рук и разведенных в стороны бедер натянулись до вибрирующей дрожи. Слюна быстро смывала терпко-соленое сырное послевкусие. Гиноза сглотнул и застыл с неудобно повернутой головой. Скорее угадал, чем ощутил опережающее движение Макисимы и с облегчением сомкнул зубы с ним одновременно. Сок брызнул из раздавленной ягоды – приторно-сладкий, прохладный. Язык ощупал сомкнутые зубы, забился, давя на них в нетерпеливой попытке пробраться дальше. Их губы едва не разъединились, но Макисима быстро придержал его ладонью под затылком. Это мгновенно швырнуло обратно на край оргазма; бедра подвело судорогой, и Гиноза непроизвольно сдвинул колени, крепко сдавливая чужие обнаженные бедра. Макисима явно испытывал те же мучения; он напрягался всем телом, резко и коротко выдыхая через нос. Ровный жар от его члена ощущался даже через преграду из скомканной салфетки. Гиноза смял виноградную шкурку, ожесточенно растер мякоть по нёбу. Впился ногтями в ладони, с усилием расслабил губы, останавливая движение своего языка, – и Макисима не выдержал, отстраняясь первым. Гиноза подался за ним с тихим стоном, но успел себя одернуть; отшатнулся, ударился локтями о крышку стола. Очки криво упали на переносицу. Он закашлялся, кое-как проглотил непрожеванные толком косточки. Под зажмуренными веками стлался горячий красноватый туман. Макисима молчал и не двигался. Его прерывистое дыхание было отчетливо слышно сквозь фортепианные переливы музыки. Гиноза облизал мокрые губы. Он цеплялся за ощущение боли в истерзанной ягодице, выгнутых плечах и ноющих запястьях, стараясь успокоить свое собственное дыхание. – Немного вина? – ровным тоном предложил Макисима. Гиноза пьяно поднял голову, открыл глаза. Макисима сидел очень прямо, с небрежно отставленной рукой. Сейчас его волнение выдавали только пальцы, стискивающие полный бокал до побелевших краешков ногтей. Вконец измученный возбуждением, Гиноза в то же время был удивительно спокоен. Он выпрямился, сухо глотнул; заметил, как следом дрогнул чужой кадык. Без слов приблизил слегка открытые губы к подставленному бокалу, – лишь обозначив свое согласие, не касаясь края, – и застыл с вытянутой шеей, как голодное, но воспитанное животное в ожидании подачки. В его позе не было ничего от игры или притворства, и он знал, что Макисима это понимает. Макисима поправил ему очки и поднес бокал ближе. Тонкий край коснулся рта, аккуратно лег на нижнюю губу. Наклонился, и Гиноза с чувственным наслаждением сделал глоток. Вино показалось не кислым, не сладким, и было густым и красным, как кровь. Макисима задержал руку. Гиноза смотрел поверх оправы ему в глаза, впервые одержимый не собой, не чистотой оттенка или внутренним успокоением. Он не искал собственного спасения или эгоистичного удовольствия, поглощенный происходящим между ними здесь и сейчас. Зрачки Макисимы дрогнули, радужка его неподвижных глаз потемнела. Рука возобновила медленный наклон, и Гиноза выпил все до дна, не опуская взглядом его взгляд. К подбородку сползала единственная пролитая капля. Гиноза с рассеянной улыбкой облизнул губы. Он переводил дыхание, бездумно любовался хрустальными бликами и лениво гадал, чем Макисима станет мучить его дальше. Скорее всего, десертом. Ледяным парфе или обжигающим кофе. Он припомнил меню Кейс. Бисквитные корзиночки, полные черники, профитроли с их легким, как облако, кремом. Он сможет слизывать этот крем с подставленных пальцев до тех пор, пока Макисима снова не потеряет контроль, позволив… – Довольно, пожалуй, – сухо сказал Макисима. Отставленный на поднос бокал опасно покачнулся, но не упал. Гиноза перевел счастливый бессмысленный взгляд. Макисима взял салфетку, аккуратно вытер и его удивленно раскрытые губы, и подбородок. Не без интереса глянул вниз. Гиноза в который раз за вечер мучительно покраснел. – Думаю, теперь нас только двое, и мы можем поговорить, – продолжая без стеснения его разглядывать, предположил Макисима и вскинул искрящиеся весельем глаза. – Или ты все еще голоден? – Спасибо, я сыт, – ответил Гиноза, слегка запинаясь от растерянности и обиды. Их действительно осталось двое. Призрачные воспоминания о Когами растаяли. Он по-прежнему ощущал себя неравноценно обнаженным, иллюзия настоящей одежды на Макисиме не пропадала, этот контраст сводил с ума, и ни о чем другом Гиноза не хотел думать. Случайная встреча казалась теперь незначительным штрихом в общей неприятной картине, одним из недоразумений сегодняшнего утра, которое следовало выбросить из головы сразу же по возвращении домой. Печально, что не существует технологии забвения, туманно подумал Гиноза. Неожиданно следом всплыло: Джонни-мнемоник. Он весь напрягся, даже хмель как будто спал. Сердце стиснуло холодом. Кейс наверняка отправила карту вместе с пальто в чистку. Чхве меня убьет. Нет, не может быть, торопливо подумал Гиноза, она всегда проверяет карманы. – Ну же, Гино, – негромко сказал Макисима. – Поведай о своих страданиях, на тебя больно смотреть. Избегая его взгляда, Гиноза неловко потерся мокрой от пота щекой о поднятое плечо. – Развяжите меня, пожалуйста, мне надо… – Принять душ, – любезным тоном подсказал Макисима. – Нет, ты не примешь душ, пока все не расскажешь. Или мне сделать это за тебя? Гино непонимающе и раздраженно повел головой. – Что сделать? – Ты отдавил мне ноги. Я освобожу тебя немедленно, если скажешь, кто сегодня едва не довел тебя до срыва. – Чхве, – не думая, сказал Гиноза. – Он… – Опять этот бобик. – Да… Мы случайно столкнулись утром, когда я покупал для вас книгу. Он попросил меня найти хакера, устроившего переполох в Экзосете. Макисима смотрел на него с легким интересом. – То есть тебя самого. Гиноза с облегчением кивнул. Его снова мутило, в затылке пульсировала пока еще слабая боль, предвестница скорой расплаты за очевидную самонадеянную глупость – жестокой мигрени и завтрашнего, не менее жестокого, похмелья. – Он дал мне карту с программой, которую я делал для вас тогда, взлом системы безопасности, мы еще поспорили, помните? Сказал, что заберет… потом, после. Когда я закончу с ней работать и что-нибудь нарою про хакера. – И? – Это все. Гиноза замялся. – Еще Мидо Масатаке. Чхве сказал про него, и я… Вы знаете, что он… что Мидо больше нет? – Знаю. Рано или поздно он должен был попасть в зону действия сканеров. Или под прицел доминатора. Что, по всей видимости, и произошло. Макисима посерьезнел и как будто забыл про него. Он сидел, сложив на груди руки, рассеянно трогая свои губы. Гиноза выдерживал непроницаемый взгляд, пока Макисима не вздохнул. – Ты не обманываешь меня, но недоговариваешь. – Я все вам рассказал, – возразил Гиноза, разглядывая муаровый узор на голографическом жилете. Макисима дотянулся до своей правой туфли и выпрямился с опасной бритвой в руке, с которой не расставался. Раскрыл ее с улыбкой. Не пожелал ходить по дому босиком в такой холод, сообразил Гиноза и ухмыльнулся, представив Макисиму за сборами на праздничный ужин в собственную честь – любимые мокасины на босу ногу да ленточка в волосах. – Не думал, что вы когда-нибудь наденете голограмму, – со смешком поделился Гиноза и замолчал: к горлу опять подкатило. Макисима, не прикасаясь к нему, завел бритву за спину, поддел и распорол ленту. Гиноза встряхнул руками, пережидая первую вспышку боли, стал растирать набрякшие, непослушные, как от мороза, кисти. Возбуждения как не бывало, осталась только неприятная тяжесть, испарина клейко стыла на коже. Голова раскалывалась, его сильно мутило и клонило в сон. Страдальчески морщась, Гиноза попробовал сжать и разжать пальцы, чтобы восстановить кровоток. – Я ношу ту одежду, в которой мне комфортно, Гино, – ответил Макисима и тем же утомленным тоном попросил: – Будь любезен встать, ты сейчас испортишь мой голокостюм. – Как испорчу? – вяло удивился Гиноза, побледнел и зажал себе рот.