Don't Jump

Так высоко летают только птицы, так высоко нельзя находиться обычному человеку - жалкому существу без крыльев и без свободы. Нельзя взобраться так высоко, не будучи вольной птицей, гордо расправившей крылья. Это кощунство. Но вот я здесь. Десятки метров свободного полета вниз, наравне с теми же птицами. И неважно, что у них есть крылья, а у меня нет… Это неважно. Абсолютно. Закат. Все становится оранжевым, красным, золотым. Стекла небоскребов идеально отражают вспыхнувшие небеса, будто только для этого и были установлены. Все вокруг преображается, заливается густой и тягучей теплой жидкостью, которая наполняет этот чертов мегаполис до краев. Одно неловкое движение рукой, и часы поворачиваются на запястье, показывая 9 часов 27 минут. Поздновато для заката, разве нет? Хотя, сейчас ведь лето, солнце может позволить себе задержаться на небосклоне подольше, создавая иллюзию, будто день будет вечным, как и эта жаркая и невероятная пора. Вибрация в кармане, и я невольно содрогаюсь. Всего один шаг вперед, и я бы присоединился к тем птицам, которые уже точно не рады, что кто-то возомнил себя таким же свободным, взобравшись так высоко. Вибрация повторилась. Еще раз и еще раз. К черту, никогда не обладал железной выдержкой, нечего сейчас устраивать спектакль – не перед кем. Телефон оказывается в руке, а экран призывно мигает, создавая ощущение невероятной срочности звонка. «Tom… Tom… Tom…» На экране мелькает имя брата. Почему просто «Том»? Почему я не подписал его контакт как «Братишка»? Или «Томми»? Почему обычное и сухое «Том»? Интересно, а как я подписан в его телефоне? «Билл»? Вряд ли, уж мой братец куда изобретательней меня. Не удивлюсь, если там колкое «Дива» или умилительное «Малой». Все старшие называют младших «малой» или «малая». Пфф, всего десять минут, а возомнил себя мудрее и сильнее. Экран перестал мелькать, зато появилась красноречивая надпись «13 пропущенных вызовов». Может, он действительно переживает? Боже мой, что за глупости? Разумеется, он переживает, он бы треснул меня за этот глупый вопрос. Он все это время метался по комнате, не находил себе места, задалбывал окружающих и пытался мне дозвониться. Я знаю, я уверен, что все именно так. Он же… Он же мое отражение, то самое – единственное. Сколько же у меня теней, а отражение всего одно, а я так с ним поступаю. Нет, так нельзя. Как я вообще додумался до всего этого? Как мне пришла в голову эта глупая идея? Точнее, не идея. Это была навязчивая мысль примерно с того момента, как я прочитал о подростковом суициде и увидел репортаж о спрыгнувшем с крыше парне. С того момента я загорелся. Так просто же – спрыгнуть. Вниз, к птицам, подальше от суеты и шумихи, подальше от криков Йоста, от полностью переделанных песен и заботливого старшего брата, который и дня не может выдержать без меня. А я без него. Телефон рядом с ухом, а я замер, ожидая услышать до боли родной голос. Зачем? Зачем я звоню? Неважно, всего один гудок и… - Билл! Билли! Братишка, ты где? – его голос срывался на крик, но не именно крик в полноценном понятии этого слова, а… Как пропасть между привычным его голосом и каким-то севшим и тугим звуком, который такой непривычный, но до головокружения гипнотизирующий. - Том… - Я слышу облегченный выдох на том конце. Знаю, что сейчас с него будто свалился тяжелый чехол с любимой гитарой, который я никогда не помогал ему носить. – Знаешь, тут так высоко. Мне нельзя здесь быть, но здесь такой холодный и спокойный воздух… А еще, когда слезы падают, то невидно, куда… - Я будто писал очередную песню, которую потом забракуют продюсеры и вычеркнут больше половины, а не разговаривал с братом. – И огни… Они повсюду: огни заката, огни вывесок и уличных фонарей, они такие маленькие и невероятно красивые. А еще их так много, а я так высоко, где людям нельзя быть… - Билли, умоляю, скажи мне, что ты где-то в парке, что ты просто пишешь новую, до дрожи странную и убивающую своей прямотой песню, пожалуйста, скажи мне, - голос дрожал, те самые «пропасти» были все чаще, а я не мог ответить. Томми, пожалуйста, не думай ни о чем. Пожалуйста, не страдай. Я же чувствую, как в груди растет огромная дыра, и я знаю, что это не моя боль. - Я не знаю. Я устал. Я потерялся. Я никогда в жизни так не терялся, я никогда не понимал чего-то так сильно, как сейчас, - боже, почему мой голос такой тихий? Том… Нет, не надо, не швыряй эту вазу, не нужно ничего рушить! Поздно, в трубке слышен звук разбивающегося стекла. Пожалуйста, только не кулаком по стене, я тебя умоляю, я не хочу, чтоб ты причинял себе боль из-за меня. Костяшки пальцев заныли. Я знаю, что это не моя боль. Может, это заложено в природе всех близнецов – чувствовать боль друг друга? Физическую, моральную – неважно, если одному больному, то другому не лучше. - Где ты? – боль, пропасть, стекающая по щеке слеза, которая упадет где-то внизу. - Высоко. Тут можно начать все сначала. Только нужно закончить. – Телефон выпадает из рук и летит вниз, а за ним и та самая слеза. Осталось сделать всего один шаг и будет конец. А за ним начало. Без разведенных родителей, без издевок в школе, без слез по ночам, без синяков, без продюсеров, без испорченных песен, без фанаток и без всей этой чепухи. И без Тома… Нет-нет-нет, он пойдет за мной, он никогда не бросит. Он же мой старший брат, он же мой близнец, он же я сам, он же обратная сторона меня. Он пойдет за мной, я знаю. Мы вместе начнем все сначала, все будет по-другому. Звезды. Только самые яркие, только самые настоящие, потому что пробиться через густой смог над городом способны не все. И луна. Она всегда видна, она ближе всех, она отражает солнце, которое, казалось бы, всего пару мгновений назад заливало эту чашу небоскребов своим теплом. И опять идеальная зеркальная поверхность окон все отбивает, огни внизу призывно мерцают. Так хочется сделать шаг им навстречу, расправить крылья, которые обязательно появятся, стоит только сделать шаг… - Билл! – сзади слышен крик. Я знал, что он придет. Он никогда не бросит. Мой Том, мой брат, мой близнец… - Пожалуйста, не надо, ты не посмеешь оставить меня, - его голос тихий, но я слышу его. Я просто знаю, что он думает именно так, мне не обязательно было озвучивать эти слова, Томми. - Поэтому ты пойдешь за мной, ведь так? Я не смогу бросить тебя, ведь ты всегда последуешь за мной. - Да… Рядом со мной появляется фигура брата. Мешковатая одежда, кепка и хвост дред. Такой родной, такой привычный, такой нелепый. Он становится совершенно в такой же позе, словно отражение в зеркале. - Не прыгай, - тихо, больно, спокойно, с надеждой, с мольбой. - А я и не хочу прыгать. Я хочу закончить все, чтоб начать заново. – Как же ты не понимаешь этого, Томми? Ты ведь знаешь меня лучше других, ты знаешь, о чем я думаю. Ну же, пойми меня, прими меня… - Пожалуйста, не делай все это правдой, не прыгай. Все это иллюзия, все эти огни обманывают тебя, там нет начала, Билли. Там конец, а за ним пустота. И не будет ничего. Даже меня не будет, - его рука хватает мою. Я смотрю на наши сплетенные пальцы. В детстве он всегда хватал меня за руку, он так оберегал меня, будто передавал свою силу, ведь он всегда был сильнее… - А ты не устал? - сколько же слабости в моем надломанном голосе... Но я нахожу в себе силы продолжить, задать так давно вертевшиеся в сознании вопросы. Когда, как не сейчас? - Знаешь, сколько раз я смотрел на тебя, крича в душе так, что стекла бы полопались? Знаешь, сколько раз я просил тебя, умолял тебя, чтоб ты понял? Чтоб ты понял, как делал всегда? Чтоб вот так взял за руку, дал почувствовать, что все хорошо, что твоей силы хватит на нас двоих? А ты молчал, ты отводил взгляд, ты затыкал уши… - еще одна слеза, падающая в пропасть. Как же хочется последовать за ней… - Я слаб, братишка, - его губ коснулась улыбка. Странная, пропитанная болью и обидой улыбка, которую я никогда не видел раньше. – Я так слаб, что еле держу твою руку, но, поверь мне, я буду держать ее настолько сильно, насколько смогу, Билли. И я все слышал. Но… Я боялся. Боялся до темных пятен перед глазами и разбитых в кровь кулаков. Я не мог ответить тебе, я не мог посмотреть. Я… - обрывистый шепот, сильно стиснутые пальцы. - Почему? – тихо, глупо, наивно. - Потому что кричал так же, как и ты. Потому что понимал, потому что чувствовал ту же самую смесь эмоций, чувств и непонятно еще чего. И это разрывало изнутри, это заставляло подниматься на такие же крыши в других отелях, в других городах, и кричать, пока горло не жгло, будто в него залили расплавленный металл. Все так правильно, все так и должно быть. Мы должны сейчас держаться за руки, мы должны сейчас стоять на крыше этого отеля в неизвестно каком по счету городе, мы должны говорить, хотя слова и не требуются. Это необходимо, это важно до боли в груди. А если сейчас что-то изменится, то весь это пропитанный злобой и эгоизмом мир рухнет. - Разве это так плохо? Разве это того стоит? Неужели мы не можем ничего сделать, неужели остается только прыгнуть? – надежда, боль, мольба, нежность, слабость, отчаянье. - Я не знаю, как долго еще смогу держать тебя так сильно, но… Я прыгну за тебя, если понадобится, - разочарование, боль, уверенность, сила, отчаянье и что-то еще, что-то знакомое, но совершенно новое. - Том… - Так естественно звать старшего брата на помощь, когда не можешь с чем-то справиться. - Билл… - Так отчаянно просить помощи у того, кого всегда оберегал, кому сам всегда помогал. Он потянул мою руку, заставляя обернуться, посмотреть прямо в его глаза. Абсолютно такие же, как мои… - К черту всех, к черту все, Билли… Ничто и никто не достоин всех тех слез, которые упали с этой крыши, ничто и никто не достоин нашей слабости. Никто не смеет говорить нам, что правильно, а что нет. Мы живем этим правилом уже давно, и к черту тот момент, когда мы оба решили, что общественность может диктовать нам, как жить. Ты мой близнец, ты обратная сторона меня и к черту всех, кто смеет говорить мне, как я должен вести себя со своим отражением, - безумный взгляд, сильная рука, сжимающая мою. Сильная. Больше нет той слабости и отчаянья в этом жесте, только сила и нежность, если такое можно сочетать. Он такой невероятно красивый в этом порыве злости и решимости. Я люблю его за это, я бы никогда не смог. Для этого у меня есть Том. Он бы никогда не смог стать сюда, на этот край крыши, для этого у него есть я. Мы есть друг у друга для таких безумных поступков, и без них мы уничтожаем себя. Как делали последний год. Но не сейчас. Сейчас мы возрождаем друг друга. Осталось лишь одно, чтоб полностью восстановиться, как феникс из пепла. Мои губы находят его. Холодное колечко пирсинга является такой непривычной деталью в поцелуе, но такой недостающей. Будто все те предыдущие поцелуи мне не хватало именно этого металлического холода на нижней губе. Он отвечает. Сильно, напористо, как и должен отвечать мой Том. И все. Теперь все правильно настолько, насколько это может быть. Теперь наши крики были услышаны, теперь мы были поняты. Больше ничего не нужно. Только ощущение дикой нежности, дикой правильности и целый мир внизу, через шаг… Который я не сделаю, теперь – ни за что.