Сломил

— Дурочка, — трепал ее по голове Ичимару. Дыхание у нее было сбитое, и абсолютно атрофированная речь. Маленький ротик с обветренными губками, который Ичимару находил прелестным, раскрывался и закрывался, в попытках сказать хоть слово, но слова застревали где-то в горле, зацепившись за ком, стоящий там уже не одни сутки. Иногда ее тонкие пальчики цеплялись за остатки косоде, теребили его, но вскоре безвольно опускались на белесый песок, кажется, не имеющий даже температуры. — Дурочка, — повторял Ичимару, когда тоненькая шейка вжималась в узкие плечи, желая избежать очередного влажного поцелуя. — Маленькая дурочка Рукия. Когда-то такие красивые, поражающие своей глубиной и насыщенным, необычным цветом, фиалковые глаза сейчас были будто покрыты мутно-серой пеленой и смотрели неотрывно в одну точку. Иногда, совсем редко, они закрывались, и в их уголках появлялись прозрачные капельки, которые с огромными усилиями сдерживались, ведь скатись хоть одна, он опять это сделает. Спутанные черные волосы выглядели совсем не привлекательно, а даже отвратительно — они были немыты уже много суток, от чего создавался эффект того, что на голову девушки вылили бутылку подсолнечного масла. Но он все равно продолжал зарываться в них носом, вдыхая почти выветрившийся сладковатый запах шампуня. Рукия уже не сопротивлялась практически ни чему. И когда Ичимару вновь повалил ее безвольное тело на песок, проводя холодной ладонью по внутренней стороне бедра, она сама раздвинула ноги. Так гадко, так отвратительно нашептывал что-то своим противным тягучим голосом Ичимару, целуя ее обнаженное, хрупкое, покрытое синяками тело. Соде но Шираюки лежала всего в паре метров от руки Кучики, но она даже не помышляла о том, чтобы вырваться, схватить свой прекрасный белый меч и начать сражаться. Только не с ним. Нет. Хоть со всем Советом Сорока Шести, хоть Айзеном, хоть со всей Эспадой разом, хоть с братом. Хоть умереть во имя избавления от них, но не от него. Он уже двигается в ней, совсем не заботясь о ее удовольствии — он делает так, как хочет сам. Всегда так делает. Ичимару ублюдок. Ичимару предатель. Насильник. Предмет ее безумной ненависти и беспричинного страха. Он единственный, кому под силу сломить ее. Что, кстати, он и сделал. — Дурочка, — тянул он, накрывая ее полуживое тело тем, что осталось от ее шихакушо. — Лишь моя дурочка. И Рукия молча с этим соглашалась.