Я буду ждать

Я Дженсен Эклз. Мне 35. Я актер. Женат, недавно родилась дочь. В моей жизни все было хорошо до сегодняшнего дня. Дня, когда я осознал, что люблю своего лучшего друга. *** Дженсен идет по смутно знакомому коридору, следуя указателям - каждый год они приезжают сюда, на последний в году кон, но за все время каст посещает столько мест, что вряд ли возможно запомнить хотя бы часть из них. Разве что, Рим. Там все как-то по-особенному. Это нечто стремительное, как ураган, накрывающее с головой, как волна, пронизывающее с ног до головы, как ветер, полностью заставляющее проникнуться волшебной атмосферой, дышащей духом древней цивилизации. Кажется, его еще называют городом любви. Может быть, в этом есть доля правды...  Но это уже неважно, потому что в этот момент Дженсен сталкивается нос к носу с Джаредом и, коротко ему кивнув, быстро взбирается по ступенькам, оказываясь на сцене. И вот он - с виду такой же, как и всегда - прекрасный, завораживающий, приковывающий к себе внимание; черный свитер с выглядывающей из-под него рубашкой оттеняет кожу, делая ее будто еще более загорелой, чем обычно, а на ногтях - и как Дженсен умудрился это заметить? - красуется такой же черный лак. Эклз даже не удивляется - в конце концов, за пять лет вполне можно привыкнуть. Он просто проходит дальше, чуть приобнимая Коллинза за талию. Старается не смотреть, не выдавать никакой реакции, но все же немного вздрагивает, чувствуя подбородок Миши на собственном плече и жар тела, прижавшегося к его, ощутимый даже через одежду. Впрочем, наверное, зрители не заметят, разве что... разве что... только сам Миша. Интересно, он всегда такой горячий? Мысли снова лезут в голову. Дженсен спешит отстраниться, направляясь к Ричарду. Вероятно, Коллинз даже не представляет, почему Дженсен вдруг так резко стал его избегать. Да он и сам толком не знает, просто... Про них и так говорят слишком много вещей, что могут запятнать репутацию, а Эклзу это совсем не нужно. А тут еще и Миша со своими разговорами типа: "А как ты относишься к геям? А что, если бы Дестиэль канонизировали?".  Это звучит глупо даже в мыслях настолько, что Эклз только в последний момент воздерживается от непроизвольного смешка, вспоминая, что он находится под прицелом сотни внимательных глаз фанатов и их не менее внимательных цифровых друзей, то и дело ослепляющих сцену вспышками. Вероятно, расскажи Дженсен это кому-то - те бы просто махнули рукой, посчитали бредом, посмеялись или даже предложили бы Эклзу услуги психолога, специализирующегося на паранойях. Вероятно, так оно и было, но с другой стороны - с чего это Миша завел бы такие разговоры?  Дженсен старался просто не думать об этом и думал постоянно все равно, а, значит, как бы ни старался подавить в себе, забыть про все - на уровне подсознания обходил Коллинза стороной. И такое поведение, конечно, не укрылось от Миши. Да и трудно было бы не заметить, что твой друг, только завидев тебя, тут же меняет курс, поворачивая в противоположную сторону. Конечно, по-детски. Конечно, глупо. Но что Дженсену оставалось? Пойти и поговорить об этом? Он, правда, пытался это представить. Прокручивал сотни вариантов вопросов и предполагаемые ответы на них - хоть в случае с Коллинзом это было, как тыкать пальцем в небо - непредсказуемый чудак каждый раз снова и снова проявлял навыки остроумия и изобретательности, порой вводя в ступор всех, - их диалог и ситуации, в которых он будет происходить, время и место, действия, даже решения и их последствия при том или ином раскладе. "Миш, привет, можно тебя на секунду? Слушай, а я тебе, что, нравлюсь?" "Миш, помнишь, ты что-то упоминал о геях? Может, еще раз поговорим об этом?" "Миша, и вправду, нам же придется целоваться перед камерами, если Дестиэль канонизируют. Ты спрашиваешь, как я себя буду при этом чувствовать? Я тебе отвечу..." - все выходило настолько неловко, что вполне попахивало легким безумием. Но Коллинз снова решил все сам. Снова загнал его в угол. Снова не дал забыть и отвертеться. Миша всегда получал то, что хотел. *** Мелодия телефона раздается как раз в тот момент, когда Дженсен наливает из кофеварки в синюю чашку свежесваренный ароматный напиток. Вздрогнув, словно его застали врасплох, Дженсен резко уводит руку в сторону, намереваясь ответить на звонок и будто бы совершенно забывая о том, что делал до этого. Впрочем, оно тут же дает о себе знать - горячий кофе, не удержавшись в границах кружки, оказывается на столешнице, одежде, полу и, расплескиваясь, обжигает пальцы. Сдавленно матерясь, Дженсен бежит к раковине, подставляя покрасневшую кожу под спасительные струи, когда настойчивая мелодия вызова повторяется вновь. Нехотя вытаскивая руку и вытирая ее о кухонное полотенце, Дженсен оглядывается в поисках телефона, находя его на окошке, расположенном между залом и кухней. Дуя на поврежденный участок и другой рукой ухватив телефон, Эклз нажимает кнопку принятия вызова, не успевая заметить высветившееся имя. - Алло? - прозвучавший в трубке голос заставляет замереть, пригвоздиться к полу, почувствовать себя на мгновение парализованным. - Джен? - Пр.., - голос внезапно охрип, срываясь, и приходится прочистить горло, прежде чем продолжить. - Привет. - Здравствуй. Слушай, ты в Лос-Анджелесе сейчас? - Да, Миш, но знаешь, я тут занят, все время провожу с дочкой и женой... - начал было Дженсен, когда настойчивый голос резко его перебил, заставляя заткнуться. - Успокойся. Я сейчас вообще в Ванкувере. Перестань увертываться и просто поговори со мной. Я знаю, в чем дело, и почему ты меня избегаешь. Просто дай мне пять минут, хорошо? И вот кому-кому, а Мише Дженсен никогда не умел отказывать. *** Дженсен сидит в каком-то баре, не имея ни малейшего представления, где именно он находится и сколько сейчас времени. Он будто бы совсем потерялся: не разбирая дороги, просто мчал куда-то, а затем, оставив машину, шел, пока ноги сами собой не привели его сюда. Дженсен не следил за временем, он вообще ни за чем не следил, кроме, разве что, уровня коричневатой жидкости у себя в стакане, и то эту функцию скорее выполнял бармен, нежели Эклз. Он пил до тех пор, пока тот же самый бармен, все это время так сочувствующе поглядывающий в его сторону и без просьбы добавляющий виски, не отказался наливать еще хотя бы каплю. Но этого уже было вполне достаточно, чтобы, отбросив все личины повседневных забот, наконец, покопаться в собственной душе. "Дженсен... - Миша немного запнулся, то ли собираясь с духом сам, то ли подготавливая его. - Ты все правильно понял. Я действительно... люблю тебя. Прости. Но пойми одно - это ни к чему тебя не обязывает. Просто я так больше не могу. Извини, я наивно считал, что чувства взаимны, всего лишь пытался сделать шаг навстречу, подтолкнуть тебя. Прости меня, Дженсен, я воспринял твое хорошее отношение ко мне, нашу дружбу, за нечто большее... Просто иногда ты так смотришь на меня, что я... Ладно, это неважно, - вопреки обыкновению, остроумие и полное владение ситуацией изменили Коллинзу. Речь была какая-то неровная и сбивчивая, а голос... Эклз почти не узнавал его сейчас, он буквально был пропитан горечью, которая передалась Дженсену через тысячи километров по телефонной линии. - Прости меня, прости за то, что я так чудовищно ошибся." Дженсен взял пустой граненный стакан и, немного покрутив его в руке, поднял взгляд на бармена, который отрицательно качнул головой. Эклз только вздохнул, запуская руку в карман и неловко выуживая оттуда смартфон. Смутно припоминая, что означают цифры на заставке, Дженсен, разблокировав телефон, зашел в галерею. Бездумно листая фотки, он, наконец, находит нужную и открывает ее. На ней запечатлены Коллинз и сам Дженсен, увлеченно о чем-то беседующие. Далее - они же, только уже смеющиеся. Кадры сменяют друг друга, и везде - он и Миша. Вот они в баре; тут - на съемках 6 серии; здесь - сидят в трейлере после тяжелого рабочего дня - уставшие, но все равно счастливые, почти светящиеся. И Дженсен помнит все. Даже в таком состоянии замутненный хмелем разум сразу услужливо преподносит все: даже самые мелкие детали, крупицы из прошлого. И еще сотни вечеров, не запечатленных на камеру. С Мишей всегда было интересно. Они могли разговаривать часами, обсуждая глобальные темы, могли болтать о чепухе, спорить, просто шутить и смеяться, но им никогда не бывало скучно. Скорее, наоборот. Они не уставали, а наслаждались друг другом. Темы находились самые разные, самые неожиданные и необычные, как и сам Миша. Невероятный, фантастический, непостижимый, безбашенный - он всегда был в центре внимания, невольно вызывая восхищение; он был загадкой, но такой желанной, такой магнетической и приковывающей к себе, что Дженсен всегда замечал за собой непреодолимую тягу, потребность быть ближе. Кто знал, насколько? На лице мужчины появляется улыбка. Воспоминания, как цунами, захлестывают с головой, не давая опомниться... или забыться. Теперь Дженсен не просто улыбается - смеется - развязно, пьяно, потирая пальцами уставшие глаза. Возможно, это даже похоже на истерику.  Просто Дженсен любит Мишу. Вот так - действительно просто. Именно поэтому Эклзу нравится алкоголь - вернее, не сам алкоголь, а честность, которую он дарует в обмен на сотни тысяч убитых нервных клеток. Честность перед самим собой. Под градусом можно не притворяться. Можно не притворяться...  И он все равно делает это - какой-то парень, наверное, чудом распознав в этом опухшем, пьяном и глупо смеющемся себе под нос мужчине звезду известного сериала, просит сфотографироваться с ним - Дженсен только напрягает мышцы рта, выдавая отработанную, типичную, как и на всех остальных фотографиях, улыбку. На всех фотографиях, кроме тех, где он с семьей, близкими друзьями и... Мишей. Уже выходя из бара, Дженсен чувствует всю тяжесть навалившегося на него осознания и, подойдя к обочине, ловит такси, почему-то дрожа... от холода? Странно, особенно если учесть, что в Лос-Анджелесе по меньшей мере 20 градусов тепла.  Он залезает в машину. Какое-то время такси везет его, а Дженсену хочется просто ни о чем не думать. Он и рад бы, но даже мелькающие витрины, огоньки, вывески и названия улиц - все, абсолютно все напоминает о Мише. Совсем беспричинно - они никогда не гуляли здесь вдвоем, не разговаривали об этих улицах и шумных проспектах, не советовали друг другу магазины, не обсуждали, чем могут заинтересовать витрины. Но когда-нибудь непременно бы завели такой разговор, и именно осознание того, что вряд ли теперь такое произойдет, именно оно заставляет жалеть, вспоминать и умолять. Просить бога, чтобы все не закончилось так. Тихо, безмолвно, отчаянно и ,наконец, - по-настоящему честно. Когда Дженсен добирается до дома, он валится на кровать прямо в уличной одежде, забываясь сном, в котором его преследуют яркие синие глаза, которые светятся как огни, что он видел, проезжая мимо витрин в такси.