kiss me

clueso – barfuss

Навязчивые мысли вместо веселящего саундтрека из какой-нибудь молодежной комедии в вакуумных наушниках – идеальный попутчик сегодня ночью, да и вообще по жизни. Минсок жалеет – в последнее время слишком часто – о своей слабохарактерности; о неумении сдерживать желания и подстегиваемые ими же рвущиеся наружу нервы под кожей под покровом тишины в квартире, что на последнем, десятом, этаже, повернуть налево. Оббивать налипший на носы ботинок снег на крыльце об старые – доисторические, как шутит Чондэ – перильца входит в привычку. Чертыхаться на неработающий лифт – тоже; а ещё медленно подниматься по лестнице, наблюдая за тем, как собственная тень бегает по ступенькам, скользит по мрамору и растягивается до гигантских размеров. Всё уже на автомате; дерни Минсока за рукав и спроси, сколько ступенек в десятиэтажке и на каких площадках лампочки едва-едва подсвечивают путь – ответит без запинки. Минсок бы сказал, что ненавидит то, к чему привык; начните хоть с ежедневного утреннего сеанса прогулки бритвы по щекам и подбородку – он кивнет. Минсок бы сказал, что ненавидит то, к чему привык, если бы не любил это всё в равной степени. Тихие неспешные разговоры с фоном в виде увеселительной программы по ящику – звук едва-едва дотягивает до пятерки – имеют довольно высокую степень комфорта и уюта; и того, и другого Минсоку часто не хватает во внешнем мире, извне небольшой съемной квартирке с белоснежным навесным потолком.       kiss me Чондэ негромко, интимно пропевает; он здорово поёт, до мурашек пробирает высокими нотами; а Минсок невольно морщится – к чему просьбы, если он может сделать это и без напоминания? И действительно, всё начинается всегда— абсолютно каждый чертов раз— с тихого напева какой-нибудь забившейся в подкорку мозга на пару дней американской слащавой попсовой песни. А продолжается неизменно на матовых простынях с несуразно огромными зелеными бабочками, что парят среди веток бамбука. Чондэ целует чужие ключицы медленно; изредка, словно ему немного лениво, подключая кончик языка; поднимает взгляд с искорками смеха где-то в крепком кофе, сканирует приоткрытые губы игривым взглядом. Дразнит. Минсок отвечает тем же, резко поднимаясь, и лопатками роняет парня на ужасно огромных бабочек, которые сейчас остаются без внимания. Благо, кровать большая и позволяет любые смены позиций. Минсок сначала целует в губы – медленно, чувственно, крадя чужой воздух, на что Чондэ удается даже хмыкнуть, но тут же приходится жадно ловить губами хоть чуточку кислорода. Ведь Мин знает толк в ласках, а на подтянутом теле уже давно наизусть выучил особо чувствительные зоны. Чондэ стонет до мурашек красиво, запрокидывает назад голову, а Минсок впивается собственнической меткой точно в незаметную родинку на шее. О, хоть бы этот момент продолжался вечность. В квартире сто двадцать, едва ступит за порог, Минсок тут же теряет где-то там, в бесчисленном множестве ступенек, все свои мысли, ведь тут уже ждут не всегда желанная чашечка кофе и всегда желанный Чондэ. Отчаянно запоминать неторопливыми поцелуями рельеф чужой спины – в список вредных привычек. Запоминать вкус крепкого кофе на чужих губах – на вершине этого списка. Минсок ненавидит то, что только в квартире, в компании четырех – не буквально, конечно, – стен он приручает к себе наглеца Чондэ. Извне – дружеское «добрый день» и «как прошли выходные?» И всё было бы относительно нормально – в конце концов, совсем не хочется, чтобы знакомые или даже друзья знали о характере им самим непонятных отношений, – если бы Минсок не был влюблен. Растапливающее всё внутри липковатым теплом и тут же отдающее грустным привкусом «люблю» он теряет где-то в мыслях, старательно сдерживаясь не прорвать вслух. Это его «люблю» отскочит от стен и заглохнет где-то в бамбуке с несуразно огромными зелеными бабочками, до цели не дойдет и ответа уж точно не заслужит. Минсок ненавидит торчать на кухне, постоянно перекидывая одну ногу на другую, чтобы не сильно затекали, под угасающий виток запаха корицы из-под крышки заварочного чайника в компании своего хорошего приятеля – Луханя. Лухань китаец, и его корейский иногда бывает забавным. Вообще-то, корицу и горячий, но не настолько, что обжигающий чай Минсок любит; а вот медленно оседающие и наверняка въедающиеся на каждую глянцевую или не очень поверхность предметов оформления кухни табачные полосы крепкого дыма – терпеть не может. Иногда даже до пятиминутных приступов кашля и слез на глазах. Запах крепкого кофе (дурацкие сигареты) на коже Мин будет чувствовать даже на следующее утро после вечерней посиделки, выпутываясь из майки перед душем. Это, как минимум, неприятно. Как максимум – такие мысли лучше оставить без внимания, мало ли, вдруг тут, неподалеку, есть медиумы? Но Лухань курит редко, настолько редко, что ненавидеть табачный дым, плотным кофейным комком прописывающийся на кухне, приходится нечасто. А ещё Лухань всегда заводит темы ни о чем, о глупостях и сомнениях, а вот это Минсок уже любит. Приятно иногда поболтать о кислотно-розовых подъездных стенах, знаете ли. Но мы бы не были до конца людьми, если бы не умели, или, скорее, не любили совершать необдуманные поступки, рубить сгоряча, делать то, что действительно хочется и быть самим собой – на все сто, до последней капли. А Минсок, на самом деле до нервного тика не любящий выяснения отношений, клятвы верности и всё такое далее в подобном духе, без всяких сто-двести-триста грамм для храбрости после обеда, в без пятнадцати три (зачем-то он раза два посмотрел на часы и секундные стрелки по пути на нужный этаж) давит звонок и терпеливо ждет ворчания, улыбки и крепкой ладони, что утянет внутрь квартиры. Очень терпеливо, три минуты и сколько-то там секунд, губы кусает так, что аж охает, когда, кажется, прикусывает до крови. А дверь открывается, ключ в замке от остановки деревянной панельки звякает тоненько, а Чондэ улыбается как-то немного не так. Наверное, не ожидал сегодня и сейчас увидеть за порогом Минсока. А, может, и ожидал. Решимость – штука сложная, и улетучивается мгновенно, стоит только без утайки прямо взглянуть в теплые глаза напротив. Прощайте, заготовленные слова и стойкость в коленях. Пальцы цепляют за карман куртки и крепко ведут за собой, вскоре лишая верхней одежды и воздуха. Как всегда – ноль вопросов, сто процентов удовлетворения. Но сегодня Минсок решил либо сломать эту приевшуюся до кислоты по краям языка систему, либо дать нехилый сбой, либо уничтожить навсегда. Ломать – не строить, в конце-то концов. Минсок встречается наполовину стянутым свитером с огромными бабочками, которые при свете дня кажутся даже симпатичными, и останавливает сейчас до одури нужные пальцы на своих ребрах. - Я хотел с тобой поговорить. Чондэ замирает, разглядывает с пару секунд лицо тяжело дышащего под ним парня, а потом выпутывает свои запястья из крепкой хватки и растягивается рядышком на спине, подкладывая ладони под макушку. Задумчивый взгляд он пускает по потолку, не разрешая ему сползать ниже – тогда разговорам не останется времени. - О чем? Минсок вдумывается зачем-то в поставленный вопрос: о чем? О проблеме – это сойдет за ответ? О нас – а это? О том, что меня выворачивает и бьет наотмашь всеми гребаными высшими чувствами, на которые я только способен, рядом с тобой – может быть, это? Всё не то. - Давай я просто помолчу, а ты меня поймешь? – предлагается полушепотом и с резким выдохом. Чондэ вслушивается в неровное дыхание рядом и ни о чем не думает. Как он может понять, если не будет иметь в руках хоть одну ниточку? Сложно. Поэтому через минуту или чуть меньше Чондэ прочищает горло и негромко тянет: - Поцелуй меня. - Что? – растерянно шепчет Минсок, поворачивая лицо вбок. - Поднадоел английский, – Чондэ тянет улыбнуться. – И ты, вроде как, хотел молчать, и я думал, что ты просто исполнишь просьбу… - Просьбу? Кивок и снова пара мгновений тишины. По губам Минсока расползается широкая улыбка с горьковатым привкусом, которая, кажется, вот-вот прервется гримасой отчаянной тупой боли, давно и тщательно скрываемой от чужих, своих и абсолютно всех глаз. И Чондэ спешит сам – плевать, что никогда не делал этого первым – затянуть подрагивающие ласковые губы в согревающий и разжижающий адреналин в крови поцелуй. Ужасно огромные бабочки окутывают, подхватывают и сопровождают в страну удовольствия, где позволено всё, и запоминать чужие (или совсем не чужие) скулы короткими смешливыми поцелуями здесь не запрещено – наоборот, в списке того, что можно и, желательно, нужно. Минсок, роняя кроху слез на крыло бабочки, закрывает глаза и думает, что не так уж и ненавидит этот самый дурацкий в мире комплект постельного белья. И это почти гнетущее «ненавижу» теряется за новыми слоями кирпично-алого, горячего и такого нужного «люблю». А кто это шепчет – и не разберешь, ведь выходит почти в унисон.