В конце апреля

В конце этого месяца я вышла замуж. Расписали нас нервно, быстро, задавая идиотские вопросы - "Чистокровный ли вы славянин, камрад рейхсканцлер?". Бред какой-то. Правильно им начальник тайной полиции сказал - вы б ещё расовую проверку устроили, думайте, с кем разговариваете! В общем-то, мне было всё равно, но рейхсканцлер хотел умереть в законных со мной отношениях. В те последние дни после его дня рождения стало совсем уже невыносимо. Он просил и приказывал стоять до конца, но я слышала, что говорили про него наши ребята... Они его уже и в грош не ставят, им плевать на всё, что он говорит. Для наших он теперь уже жалок и смешон. Они, даже из высших чинов, идут к либералам, имперцам, к кому угодно; они запросто сбегают от того, кому год назад клялись в верности. А те, кто остался, - они продолжают, продолжают лизать ему задницу, бегают перед ним на задних лапках, зовут его "мой фюрер", хоть он и говорил уже тысячу раз, что недостоин такого высокого звания, что фюрер был только один, а он - друг каждого русского человека. В последнее время он очень много говорит, я всегда слушаю его за ужином. Он может прерваться где угодно, а потом продолжать с того же места. Вообще он много чего может. В общем, в тот день в конце апреля мы поняли, что дальше так нельзя. Ну, немножко не так - он понял, что дальше так нельзя и пора покончить с этим, а я не хотела и не могла оставаться одна. Я падала перед ним на колени и умоляла разрешить уйти с ним - он говорил, что хочет моей жизни и своей смерти, чтобы я уезжала. Он совсем не понимал, как это опасно - выбираться из бункера, не то что куда-то ехать. Он был просто, знаете, в ужасном состоянии. Он выглядел никак не меньше, чем на сорок, руки у него вечно тряслись, а глаза были у него остекленевшие, он просто мог сидеть и смотреть в одну точку. А когда ему становилось совсем плохо, он был прямо как старик. В последние месяцы у него сильно ввалились щёки, отяжелели веки. На исколотые руки смотреть было уже невозможно. Да знаю я, что ему тогда двадцать пять было. Вы поймите - так в двадцать пять не выглядят. Если б я его такого увидела на рынке, и он бы там телефон ворованный толкал, - я бы всё поняла. А я лично его знала, да его же такими дозами накачивали, чтоб он хоть говорить нормально мог. Ну это все знают... А ещё, я помню, Маша приехала с детишками, я их так люблю, а она была такая грустная и говорила, что не хочет, чтобы дети жили в мире, где... ну, где будет другая власть. Я тоже не хочу. Он говорил мне, что имперцы привяжут его к машине и будут ездить по улицам и кидать в него камнями, а я не хотела это слышать и закрывала уши руками, мне было страшно представлять изуродованный труп своего парня. Так вот, тем утром в конце апреля выдали нам пистолет и ту ампулу и закрыли. И он всё никак не мог сделать это, да и я тоже. Мы просто сидели и ждали. Мне было страшно. Страшно и на него смотреть, и просто думать, что сейчас всё закончится. Мне вдруг такая мысль в голову пришла, бред такой: я вот утром поела и в туалет пошла, два пальца в рот совать, дело привычки. А сейчас поняла - а ведь в двадцать лет можно бы и жирной коровой умереть, и зачем я вчера мыла голову, и зачем накрасилась сегодня утром, я же умру сейчас, и как я буду при этом выглядеть, никого волновать не будет. Так странно, жила - и вдруг меня не будет. Последние дни я совершенно точно знала, что умру и зачем умру. Но теперь я чувствовала, как это ненормально, когда жизнь заканчивается в двадцать. Не знаю, думал ли о том же мой парень. Он просто сидел в оцепенении, впившись рукой в свою коленку, и вновь глядел испуганными остекленевшими глазами прямо вперёд. И тут он начал смеяться. Ну, правда, смеяться. Он вцепился в спинку дивана и захохотал, как ненормальный. Он попытался встать, но лишь согнулся пополам. Смех заразителен, и я захохотала тоже. Я не знала, над чем мы смеёмся. Он уже вытирал слезящиеся от смеха глаза и трогал холодными пальцами раскрасневшиеся щёки, как я поняла, какой страх стоит у него в глазах. Постучала пальцами ему по плечу: - Ну, ну... Он встал, подошёл к окну, спустил подтяжки и снял с себя майку. Мне, как и ему, было страшно, но, наверное, мой мозг сам отвлекался на всякие мелочи, и я подумала, что надо бы ему обновить наколку на лопатке, она ведь уже синяя и расплывается. - Ну ладно, - говорит. - Давай. Я открыла ампулу. Пахнет сладким миндалём, такой смертный запах, от которого дрожат ноги и бегут мурашки по спине. Он вернулся на диван. Я хотела попросить его кое о чём - в последний раз, но тут же поняла, насколько это нелепо - он и ходить-то едва мог. А эта вспышка смеха его чуть раньше времени не угробила. Спустя несколько минут я настолько оцепенела от осознания смерти, что мне уже и целовать его не хотелось. Я просто сидела и теребила платье, чуть его не порвала. Платье он мне подарил. Он глубоко вздохнул несколько раз и поднёс пистолет ко рту, к искусанным губам. Я в страхе, ужасе, сине-зелёном, душащем меня страхе, глядя на свои выступившие на руках вены, приложила ампулу к губам и закрыла глаза. Больше я их не открывала.