Он. Она. Они.

Он – капитан первого отряда Шинсенгуми, гений меча, садист. Она – Аманто, чья сила не сравнится с человеческой, прирожденная убийца. Они – дети, рано познавшие обжигающее чувство чужой крови на своих руках. Ощутившие сполна ненависть, предательство и боль потери. Скрывающие боль за натуральными образами детей. С утра в городе было неспокойно. Волнение, зародившееся в одном из помещений штаба Шинсенгуми, медленно распространялось по городу. Источником был, как ни странно, зам.командира Хиджиката, по прозвищу Дьявольский зам.ком. Но на его обычно серьезном лице поселились достаточно необычные эмоции, заставлявшие людей и даже Аманто шарахаться в стороны гораздо активней, нежели изначально, когда они только видели форму Шинсенгуми. Тревога, злость, раздражение. Все это смешивалось в единую массу, переплетаясь причудливыми узорами и буквально крича об одной простой истине, и так понятной с первого взгляда: случилось что-то по-настоящему серьезное. Он зашел в услужливо открытую Шинпачи дверь, уселся на диванчик и замолчал, даже позабыв приправить майонезом поданный удивленным самураем чай. Вот тут даже Гинтоки проснулся, прекращая делать вид, что дремлет, из-под полуопущенных век глядя на незваного гостя. - Ты так и будешь молчать, или все же сообщишь, зачем посетил нас? – наконец, произнес сереброволосый, устав играть в молчанку, одновременно переглядываясь с Шинпачи, Кагурой и даже Садахару. Но Хиджиката не спешил. Молча достав смятый листок бумаги, он кинул его в сторону Гинтоки, вновь делая глоток чая. Машинально подхватив листок, Саката покосился на Тоширо, но – о чудо! – воздержался от едких комментариев. Развернув листок, Гинтоки принялся читать написанный ровным почерком текст, с каждым прочитанным словом поднимая брови все выше, словно не веря своим глазам. - Ты думаешь, что садист настолько глуп? – наконец, поинтересовался он, сминая листок и бросая его в сторону. Шинпачи, подобравший послание, чуть его не выронил, даже не дочитав до середины. - После смерти Мицубы Кондо-сан единственный, за кого Сого действительно не пожалеет головы без капли сомнений, - хмуро произнес Хиджиката, откидываясь на спинку дивана и закуривая. Зажигалку в форме баночки майонеза он, впрочем, не убрал, продолжая сжимать в руке, словно она могла помочь вернуться ему в реальность, стать собой. – В любом случае, раз вы его не видели – можете не волноваться. Я сам найду этого придурка и во всем разберусь. Поднявшись на ноги, Тоширо рассеянно закинул зажигалку в карман и вышел, хлопнув дверью. В Ёродзуе воцарилась тишина. И только недопитый чай все еще подрагивал в кружке, небрежно поставленной на стол Хиджикатой, отражая солнечные лучи. Неожиданно Гинтоки поднялся на ноги и, поправив деревянную катану, направился на выход. - Ты куда? – севшим непонятно от чего голосом поинтересовался Шинпачи, поправляя очки. - Погулять, – коротко ответил мечник, захлопывая за собой дверь так же, как это сделал несколько минут назад Шинсенгумовец. - Да, я, пожалуй, тоже схожу, – отведя взгляд в сторону, Шинпачи бросил листок на диван и торопливо выбежал следом. Переглянувшись с Садахару, Кагура подошла ближе к неаккуратно брошенному мятому листку. На ее лице не отразилось ни одной эмоции, когда она подхватила зонтик, прислоненный к стенке, и торопливо выбежала, подзывая Садахару. «Капитану первого отряда Шинсенгуми, Оките Сого. Кондо-сан на прицеле. Один из вас должен умереть. Аноним»

***

Это место всегда было малолюдным, особенно вечером. Поэтому некому было заподозрить неладное, глядя на восемнадцатилетнего парня, равнодушно следящего взглядом за секундной стрелкой карманных часов, специально, ради такого случая, стащенных у «любимого» зам.кома. Его глаза не выражали ничего, и даже рука, сжатая на ножнах катаны, не дрожала. Ничего не предвещало плохого. Ну, кроме того, что этого человека весь день искали все из штаба Шинсенгуми и три человека с собакой из Еродзуи. Кроме того, что этот человек – практически король садизма по имени Окита Сого. Кроме того, что этот человек, судя по всему, готовился умереть. Секундная стрелка пробежала еще один круг, на краткое мгновение задержавшись на цифре двенадцать, и отправилась дальше, издавая раздражающе равномерное тиканье. Захлопнув крышку часов, Окита решил, что и так достаточно ждет, и обнажил катану, берясь прямо за лезвие, чтобы было удобней. Первая кровь закапала на холодный асфальт из его рассеченных пальцев, но он даже не поморщился – не перед кем было играть, и боль буквально оставалась где-то внутри, не влияя на работу лицевых нервов. Боль просто не отражалась на лице, засев только где-то в глубине задумчивых глаз. - Я бы произнес длинную речь, да не кому ее будет слушать, - усмехнулся он. Замах. Скрежет. Тихое рычание. - Ты свихнулся, садист чертов?! Такой знакомый голос. Открыв глаза, Окита с каким-то даже неудовольствием покосился на рыжую девушку, зонтиком не позволившую совершить непоправимое. - Уйди. Мешаешь, - коротко произнес парень, опуская руки и удерживая катану за лезвие одной рукой. Из-за судорожно сжатой ладони кровь потекла активней, но Сого все еще не замечал этого. На его лице появились первые эмоции за последние полдня. Гнев. Раздражение. Облегчение. - Почему ты не мог попросить нас о помощи?! – Кагура не слушала его коротких фраз, спеша выговорить эмоции, накопившиеся в ней за этот день, пока она бегала в поиске этого сумасшедшего парня. – Почему ты не мог засунуть свою чертову гордость в свою задницу и попросить нас помочь?! Язык отвалился бы?! Так давай отрежу сама, чтобы не придумывал лишнего своей тупой башкой! Воцарилась тишина, нарушаемая лишь перестуком капель крови об асфальт и противным тиканьем часов, прекрасно слышимым в этой тишине. Пока они молчали, обдумывая сложившуюся ситуацию, прибавился новый звук – далекий раскат грома. К тихому перестуку капель крови из рассеченной руки прибавился более частый перестук дождя. - Эй, ты и правда думала, что я решил умереть? – наконец произнес Окита, опуская голову и перехватывая здоровой рукой катану за рукоять. Раздался тихий скрежет – кончик лезвия царапнул мокрый асфальт, едва не высекая искры. На лице садиста появилась неприятная усмешка, столь нелюбимая Хиджикатой, но заставившая Кагуру недоверчиво выпрямиться, прекращая судорожно сжимать зонтик, который был, как казалось девушке, единственной ниточкой, удерживающей шинсенгумовца от необдуманного поступка. – Как ты могла подумать такую глупость? – выпрямившись, Ято огляделась, обнаружив, что они окружены. – Просто я решил, что без надоедливого сопровождения я быстрей выманю этот мусор, осмелившийся бросить мне вызов. Усмехнувшись, Кагура быстро вытерла выступившие против ее воли слезы и встала в стойку, выставив перед собой зонтик. Это было ей привычней. Она чувствовала большую уверенность сражаясь с врагами, чем пытаясь убедить кого-то от необдуманных поступков. Кагура больше любит делом доказывать, чем говорить длинные речи. Что послужило сигналом к началу? Девушка не заметила. Просто в один миг обнаружила, что находится в гуще схватки, разбрасывая противников сильными ударами ног и стараясь не терять из виду светлую макушку и черную форму Сого. Обжигающая боль в плече, ноющая – в костяшке. Ее ранили, она ранила. И пусть их было всего лишь двое в этой безумной битве. Он – лучший мечник. Она – представитель сильнейшей расы. Они были лучшими. В какой-то миг все оказалось закончено. Кагура единственная, кто стоял на ногах. Кто-то из врагов скрылся, кто-то остался лежать под ее ногами. Утерев пот со лба, Ято улыбнулась, не по-девчоночьи сплевывая в сторону, выражая таким образом презрение к неудавшимся противникам. - Эй, садист, мы победили! – выкрикнула она, оглядываясь, но осеклась, не замечая парня. – Садист?.. Он обнаружился неподалеку. Окита сидел на асфальте, прислонившись к стене. Сейчас черная форма шинсенгуми больше напоминала грязную половую тряпку. Его глаза были еще открыты, но жизнь с каждой секундой исчезала из них, вырываясь вместе с бордовой кровью из многочисленных рваных ран по всему телу. Кагура и сама была ранена, силы стремительно покидали ее, хоть она и знала, что ее раны не смертельны. Ее взгляд был обращен только на него, а губы мелко подрагивали. Пожалуй, впервые за долгое время она не знала, что сказать, только крупные слезы предательски текли из ее глаз, обжигая мелкие ссадины на щеках и губах. - Ты что это выдумал, садист?.. – все же произнесла она, падая возле него на колени и хватая за то, что осталось от воротника. – Не смей проигрывать, слышишь, Сого! Его имя вырвалось диким криком, словно она надеялась, что ее голос таким образом достигнет его угасающего сознания. Так и не тряхнув его за одежду, как собиралась изначально, девушка опустила голову, не сдерживая рыданий. Она даже не слышала, как подъехали полицейские машины, мопед Гинтоки. Как прибежал Садахару. Она не слышала, как прибывшие выстраиваются ровным полукругом, не пытаясь и шага сделать вперед. Кто-то плакал по настоящему, у кого-то по лицу текли капли дождя, скрывая истинную горечь. Но в глазах абсолютно каждого застыли две эмоции: растерянность и боль, что разрывала сердце на мелкие куски. Он умирал с привычной усмешкой на губах, не позволяя себе ни секунды сомнений. Его руки были по локоть в чужой крови. Она плакала над его безжизненным телом, не стесняясь никого и ничего. Ее ладони были в Его крови. Они так и не сказали друг другу самое важное, столько месяцев хранимое глубоко в душе и казавшееся невозможным даже им самим.