Grace for you

1. Звезды похожи на трассирующие пули — яркие вспышки в небосклоне, прошившие его насквозь, до мяса и крови, стекающей с туч серым унылым дождем. Облака похожи на воздушные замки из сахара и карамели. Мягкие, только рукой не достать. Софи ненавидит это небо, ненавидит звезды и редкие перья облаков. Дождь оставляет на её лице мокрые следы туши для ресниц и светлой песочной пудры. Она бредет по улицам и не плачет. Хотелось бы, но в ней слишком мало осталось от человека, чтобы слезами можно было что-то исправить. Только боль все ещё держит её на поверхности, не дает расклеиться окончательно. Боль делает её сильной, настоящей. В эти короткие зимние дни старого года, которых и осталось — лишь по пальцам пересчитать. Ноги Софи замерзли, но это её единственные туфли на пятидюймовой шпильке. В них ей приходится идти с прямой спиной, вышагивать, словно кошка на раскаленной крыше, плавно, ровно, от бедра. Пятки стерты в кровь жестким задником, но это все же лучше, чем плестись, сгорбившись, под декабрьским дождем. Софи заходит в больницу, большое серое здание, смотрящее на мир черными прогалинами окон, и останавливается. Переминается с ноги на ногу, достает маленькое зеркало из сумочки, стирает потеки туши со щек. Тренирует улыбку — раз-два, она снова в строю. Улыбается так, как и нужно — немного печально, немного скованно, но с толикой сострадания. У Софи сегодня ночная смена. Она любит это время. В больнице не так уж много людей, даже перед Рождеством. Пациенты стараются проводить эти дни в кругу семьи, поэтому Софи редко беспокоят. Насладиться собой можно сполна. Софи снимает туфли, ставит их ровно, носок к носку и переобувается в тенниски на резиновой подошве, заглушающей её шаги в больничных коридорах. Спина сразу изгибается кривой дугой, будто из неё вытащили позвоночник через маленький разрез у самой шеи. Софи пытается выпрямиться, но ничего не выходит, ей кажется, что на плечах латы из титана — не вздохнуть, не двинуться. Пейджер на поясе тренькает, возвещая, что прибыл новый пациент, к которому нужно поспешить. Софи шаркает теннисками по зеленоватому, тошнотворного цвета, полу и медленно, вразвалочку идет к лифту. Нажимает кнопку, кабина с тихим скрипом подъезжает, останавливается, двери раскрываются перед Софи. Она входит внутрь и нажимает кнопку этажа ожогового отделения. Лампочка в кабине мигает, попеременно погружая Софи в полную темноту и снова озаряя её мир мертвенным электрическим светом. Софи чувствует себя героиней плохого фильма ужасов второй категории, руки судорожно сжимают стетоскоп, а нога сама собой отбивает ритм — в лифте играет старая добрая песня Френка Синатры про Рождество и белый- белый снег. Двери раскрываются, и Софи выходит из кабины. Люди носятся по коридору, словно угорелые, на их лицах написана тревога и даже некоторый ужас. Софи чувствует себя так, будто из космического вакуума оказалась вдруг в самом пекле - в аду. В воздухе почему-то пахнет паленым. Расхожее заблуждение — будто в ожоговом отделении стоит дух пожара и горения. Вранье. Должен же быть обычный запах лекарств и медикаментов. Софи ускоряет шаг. Кто-то из сестер инструктирует её, куда нужно идти. Но ноги сами переняли ритм, узнали дорогу. Будто заложенный в голове механизм включился. А под ложечкой сосет так неприятно, тянет, будто кто-то пробил поджелудочную насквозь, расковырял старую рану, заставил Софи втягивать прогорклый воздух ртом и задыхаться от запаха паленых волос и кожи. Софи заглядывает в палату, где больше всего народу, и замирает на пороге. На операционном столе лежит женщина. Светловолосая, синеглазая, наверное, но Софи не уверена. Глаза пациентки крепко закрыты, она без сознания. Ресниц и бровей нет — их спалило огнем пожара. Софи силится понять, откуда же она знает незнакомку, но это очень трудно, потому что её лицо с правой стороны — сплошная кровавая маска, будто воск потек со свечи, оплыл и стал похож на месиво завитушек и оплавленных капель. Кожа свисает со скулы лоскутами, волосы вокруг обгорели и скукожились. Софи смотрит на произведение огня и пламени и вдруг понимает, что зажимает рот руками, лишь бы не закричать. Тошнота поднимается к горлу плотным удушающим комком, заставляет Софи дышать медленно и равномерно, через нос. Но это не помогает. Ноздри заполняет запах гари и пепла. Ладонь начинает саднить, во рту появляется металлический привкус. Софи понимает, что прокусила руку до крови, лишь бы не закричать. Она убирает ладонь, вытирает её о белый халат. Красный мазок уродливым цветком расплывается на её униформе — рядом с сердцем. - Минако, - дрожащими губами произносит Ами. 2. Ами сидит в комнате отдыха, она сжимает колени так сильно, что, наверное, на утро будут синяки. Её руки обхватили чашку с горячим чаем, но от этого не теплее — пальцы ужасно замерзли, их кончики будто превратились в ледышки. Ами отхлебывает чай — язык саднит, она обожглась. Но Ами не чувствует боли, только терпкий травяной вкус. И немного соли — Ами и не заметила, как расплакалась. Теперь её чай стал соленым. Какая патетика. В животе пусто, его больше не сводит от боли и страха, Ами вытравила из себя все, что было. Ничего не осталось. Женщина ставит чашку с медленно остывающим чаем на стол и смотрит на свои руки — маленькие, но сильные, с проступающими на них синими венами. С кольцом на безымянном пальце. Она хотела его снять, да так и не смогла. Видно, не судьба. Ами смотрит на свой бейджик — Софи красивое имя, только не принадлежит ей больше. И радостно и печально от этого. Её жизнь была не такой уж плохой, если подумать. Если сравнить. За стенами из тонкого гипсокартона, за сеткой из больничных коридоров, по которым тенями передвигаются врачи и пациенты, лежит спящая царевна. Прекрасная Минория. Золотистая малышка Голди. Теперь двуликая, одна сторона — светлая и гладкая, словно поверхность Луны, вторая — испещренная шрамами, рытвинами огня и времени. Хорошо, что глаза сохранились. Синие, пронзительные. Ами даже рада, что так вышло, ведь могло быть хуже. Воспоминания душат Софи, отравляют её болезненное сознание, истыканные иголками нервные окончания. А Ами не может поверить, что все дороги времени, все пути вели в этот миг. Когда она — умная и справедливая, целительница, сидит в паре комнат от прекрасной Минако и не может ей ничем помочь. Это страшно, это не по-королевски. Софи выходит из комнаты отдыха и идет без цели по коридорам. Взгляд останавливается на двери мужского туалета. Она слышала, что здесь курят. Сама она отродясь не держала сигареты в руках, надобности не было, но сейчас ей отчаянно хочется курить. Хочется забить легкие терпким дымом, вдохнуть его, не отпускать, словно в космосе, в вакууме. Ами толкает дверь и входит внутрь. У окна стоит худой широкоплечий мужчина. Его короткие черные волосы сверкают в свете электрических ламп, а на руках татуировки. Много татуировок — цветные рисунки, будто из детства, будто акварелью по намокшему листу бумаги. Мужчина курит в открытое окно, тянет сигарету и хрипло вдыхает. Софи становится рядом и подставляет ладонь. Мужчина, не глядя на неё, достает из пачки сигарету и протягивает Софи. Когда их пальцы соприкасаются, женщина не хочет отнимать ладони. Тепло его рук размораживает её, заставляет встряхнуться, прийти в себя после странного, холодного оцепенения. Ами смотрит на его профиль в неровном свете ламп. Улыбка формируется на её губах. Боже, это так странно, так неправильно. Улыбаться, когда надо плакать, так надо, что уголки глаз саднит. Может, поэтому все дороги света вели её именно в этот момент. - Слышали уже о Голди? - спрашивает Ами на одном дыхании. Она не знает, как завести разговор, и надо ли вообще это делать. Но принцесса в её душе хохочет, извивается, просится наружу. Принцесса в ней ждала этого мига всю жизнь. - Да, так жаль, красивая была, - прочистив горло, отвечает мужчина. Он вздыхает, от этого форма медбрата на его груди натягивается, облепляет мышцы, словно вторая кожа. - Говорят, не потушенная сигарета и много-много алкоголя сделали своё дело. Ами вспыхивает. Это как удар поддых. Так просто и так глупо — распрощаться со своей красотой, неземной, чудодейственной. Были времена, когда ради красоты Минако рыцари и принцы стирали города в прах, клали к её ногам свои мечи и цветы. Много цветов. Теперь же не осталось ничего — лишь опаленные ресницы и синие-синие глаза. Ами будет ужасно скучать по тем временам. - Энди, Вы правда думаете, что все было так? - на всякий случай спрашивает Ами. - Откуда Вы знаете моё имя? - удивленно вскидывает брови мужчина. - Мы работаем в одной больнице пять лет, - пожимает плечами Ами. Этого достаточно, ей не нужно объяснять, что принца принцесса узнает всегда, из тысячи. Пусть даже и не своего. - Ну да, - тупо повторяет Энди. - Не знаю, - отвечает он на предыдущий вопрос Софи. - Она ведь звезда мирового масштаба, Голди. Всякое могло случиться — может, кто-то из доброхотов плеснул ей в лицо серную кислоту. Кто знает? Но достали её из горящего здания, точно знаю, правда, не из её собственного дома. Но это и неважно теперь. Для неё все равно все кончено. Ами смотрит на Эндимиона и не может его узнать. Кто же, черт подери, подменил её принца? Сделал его циничным и усталым, злым и таким надменным? Может, время, или этот исковерканный, печальный мир? Энди тушит сигарету, на подушечках пальцев остаются следы табака, желтые, въевшиеся. Ами понимает, что курит он уже очень долго. Энди разворачивается, чтобы уйти. Ами клянется себе, что не будет его останавливать, не сделает ничего, чтобы он понял. Это будет слишком просто и, наверное, не нужно ей сейчас. Эндимион оборачивается сам. Стоит, скрестив руки на груди, раскачивается на пятках своих теннисок и смотрит на Ами в упор, так, словно старается что-то вспомнить, вытащить на белый свет из закоулков своей памяти. Наконец, он облегченно улыбается. - Эй, док, - говорит он почти что весело, - с наступающими Вас! Рождество все-таки. Ами смотрит на него завороженно, с толикой недоверия и восхищения одновременно. Его темные волосы горят в свете электрических лам так ярко, словно в них возникла корона. Только это оптический обман, Ами видит. От Эндимиона ничего не осталось, даже света. 3. Софи приходит в палату к Минако, когда ночь истекает, грозя разразиться кровавым рассветом, выпустить на чертог неба унылое крошечное зимнее солнце. Её смена почти закончилась, ей нужно домой, заползти в свою нору, остаться там пережидать день, но она просто не может не взглянуть на Минако хотя бы краем глаза. Мина лежит в послеоперационной, в общей палате. Её лицо туго перебинтовано, глаза закрыты. Но она все равно удивительно красива. Так думает Ами. Её красота не в правильных чертах лица, не в тонких запястьях и длинных ногах. Её красота в её сердце, ярком, светящемся, словно комета в ночном небе. Её лицо никогда больше не будет подобно солнцу, губы не будет кривить всезнающая усмешка, а руки, наверное, никогда больше не возьмут микрофон. Но Ами уверена — ей это все не нужно, это как слои луковой шелухи — золотистой, но бесполезной, а под ними - ядро, тот самый стержень, который делал принцессу королевой. Минако открывает глаза, фокусирует взгляд на Софи и хриплым, надтреснутым голосом произносит: - Ами. Ами улыбается, она почему-то нисколько не удивлена. Это так естественно, что Минако все помнит, словно часть настоящей жизни, той, где принцессы всегда ходят в длинных платьях, а цветы ао цветут повсюду, так, что собирать их можно ворохами. - Мина, - дрожащим от слез голосом произносит Ами. Жалости нет, только ни с чем не сравнимая радость, что её подруга жива и все так же красива, как ни посмотри. - Я теперь чудовище, да? - уточняет Минако по-детски, тоненько и грустно. Есть в этом что-то удивительно неправильное, словно глупая шутка во время серьезной речи. Словно камень, разрывающий спокойную озерную гладь. - Что ты, ты все такая же красотка, - отвечает упрямо Ами. Она ведь действительно верит в это, даже если никто другой уже не поверит. - Свежо предание, - спокойно говорит Минако. В её голосе не осталось и следа минуту назад появившегося страха, жалости к себе. Даже грусти не осталось, её голос стал металлическим, ровным, словно у робота. И Ами понимает, что тонкий ледок доверия сломался под поступью Верховной, что трещинка, ведущая к её сердцу, затянулась, зарубцевалась свежей мышечной тканью, такой, что не разорвать, не пробраться сквозь неё к настоящей Минако. - Я правду тебе сказала, - пробует Ами свой последний козырь. - Тебе не нужно лицо богини, чтобы быть ею. - Бога не существует больше, разве ты не знала? - спрашивает Минако насмешливо. - А если бы он был, разве он позволил бы случиться этому дерьму с тобой? Ами кажется, что она ослышалась, что Мина имеет ввиду себя, но тут же горько понимает, что Минако сказала именно то, что хотела. К голове приливает кровь, становится тяжело дышать. Ами видит перед глазами цветные пляшущие огоньки. - С Рождеством, Мина, - находит она в себе силы сказать и неровной поступью идет прочь. Ей срочно нужны её высокие каблуки, чтобы снова идти прямо, снова казаться себе лучше и храбрее, чем она есть на самом деле. Ами бежит в своих прорезиненных теннисках так быстро, что чуть не сбивает идущих навстречу коллег и пациентов. А внутри все выжжено огнем до состояния мертвой пустыни. Внутри такая пустота, огромная и пугающая, которая стала ещё больше шириться и расти от слов Минако. Внутри — мертвый космос, то место, куда не добраться по своей воле ни одной из принцесс. Когда Ами добирается до дома, она падает на кровать и разражается рыданиями. Она прижимает к себе плюшевого слоненка и плачет, что есть мочи. Сама не знает, почему — то ли от слов Минако, то ли от того, что Бога действительно больше нет, то ли потому, что ящики, где лежала его одежда, его перчатки для бейсбола и диски с записями «Ганз'н'роузез» пусты. 4. Софи просыпается в сумеречной мгле. По внутренней стороне бедра течет кровь — предменструальный синдром всегда делал её плаксивой и глупой. Всего лишь ещё одно подтверждение того, что она остается человеком, как бы ей ни хотелось верить в обратное. Софи ставит чайник, садится за стол, ёжится от холода и боли в самом низу живота. Это противно. Горло саднит от того, что перед сном она рыдала в голос, выла на обратную сторону луны. В ящике со столовыми приборами не хватает серебряной детской ложки. Аден забрал её, вместе с записями любимых групп, галстуками и картой звездного неба. Ами не знает, правильно ли это. Но ведь он оставил плюшевого слоненка. Хотя, лучше бы он и его забрал с собой. Ами не нужны воспоминания, к черту их. Пусть Аден идет своей дорогой, прихватив с собой и Зойсайта. Все равно все тропинки ведут в никуда. Как не старайся, они все равно придут в этот чертов миг прозрения, когда снова будут вместе. Только Ами это больше не нужно. С тех пор, как её вычистили, вынули из неё её нерожденную дочь возрастом в восемнадцать недель, Ами многое стало не нужно. И даже так некстати пришедшая память не изменила в её душе ровным счетом ничего. Принцесса в ней забита насмерть обстоятельствами, Аденом и холодным декабрьским дождем. Последний камень расчетливо и метко кинула Минако. Этого достаточно. Ами размешивает остывающий чай в своей кружке и думает о том, каковы шансы встретить того самого человека среди тысяч других, каковы настоящие шансы разобрать сквозь марево дыма войн и примирений его лицо. Один на миллиард или больше? Она не знает, даже с её отличными знаниями математики она не может подсчитать, каковы были её шансы встретить в этом мире Зойсайта, не обладая памятью. А он ведь называл её своей малышкой, он ведь был к ней справедлив. Он ведь был её мужчиной, а она его женщиной. Неужели ей этого было так мало? Нет, думает Ами. Этого было, пожалуй, слишком много для женщины, которая не была принцессой, хоть её так порой и называли. Аден терпел столько, сколько мог, истерики и капризы, её слезы и беспомощность, её разбитую и такую чужую. Он сделал все, что мог. Это она отказалась признавать, что все ещё будет хорошо. Как Минако. Осознание свой глупости и патетичности накрывает Ами с головой. Верховная может позволить себе истерить и срываться, в этом она вся, искореженная, залатанная с ног до головы. Но не Ами. Амелия не такая. Она переносит невзгоды всегда хладнокровно, потому что Бог, которого не существует, дал ей это право, наделил её мудростью, наделил её стержнем в позвоночнике, который не заменят ни одни каблуки в мире, даже от Лабутена, даже на самой высокой шпильке. Ами выпрямляет спину. Сидит, положив руки на столешницу и смотрит в одну точку. Бога не существует, правильно, но у неё есть эти самые руки. Которыми она все разрушила, и которыми она может все снова собрать воедино. Она никогда не забудет тот день, когда её положили на белый операционный стол в комнате со стенами, покрытыми кафелем, раздвинули ноги и выкачали из неё всю жизнь, вынули маленькую мертвую девочку, центр её вселенной. Она никогда не забудет тот день, когда Аден вовсе неизящно повалился перед ней на одно колено и надел на палец самое красивое кольцо в мире, когда он заставлял прыгать её на кровати и орать во все горло любимую песню о рае на земле, когда притащил огромного плюшевого слоненка и приложил к её животу, когда гордо положил к остальным столовым приборам маленькую серебряную ложку. Она будет хранить эти воспоминания глубоко внутри себя, именно потому что Бога больше нет. Именно потому, что Минако как всегда оказалась права. Принцессы не умирают, никогда. Они просто спят, окровавленные, изрытые морщинами и пулями, с одним лишь дыханием на губах. Но не умирают. Ами не позволит принцессе умереть, только лишь потому, что Софи мертва. Она встает со своего места, распрямляет спину, позвонки хрустят, вставая на место. Не нужны ей больше каблуки, плюшевый слоненок не нужен. Да и Бог не нужен, между прочим, она все сделает сама. Пока год не истек мириадами песчинок, пока часы не пробили полночь. 5. Ами знает, что Кунсайт будет ждать её в самой высокой башне, на самом последнем этаже. К чему она не готова, так это увидеть в его объятьях Рей. Это так чудовищно неправильно, словно в кривом зеркале, словно в параллельной вселенной. Джон Райт заходит в кабинет, красивый, лощеный, весь такой искусственный, ненастоящий, что Ами с трудом узнает его. Его пальцы усеяны драгоценными перстнями, ворот его дорогой дизайнерской рубашки расстегнут на две пуговицы, а на его согнутой в локте руке висит Рей. Ноги длинные, юбка короткая красная, в ушах и на шее столько золота, что, пожалуй, Ами могла бы купить небольшую квартирку на это маленькое состояние. Рей не похожа на себя ещё больше, чем Кунсайт на себя. Её грудь стянута так туго, вырез декольте так глубок, что не оставляет никакого простора фантазии. Она похожа на дешевую потаскушку. Ами бы даже поверила, если бы не знала, какая Рей на самом деле. - Джоланда, принеси мне кофе, пожалуйста, - тянет Джон Райт медленно и как-то надменно. Ами хочется блевать. Она ненавидит этого мужчину, не зная его даже толком. Ей хочется подойти и разбить его лицо в кровь, сделать его менее идеальным, лощеным. - Да, Джонни, сейчас будет, - воркует Рей и отцепляется от руки Кунсайта. Она проходит мимо Ами, встряхивает копной иссиня-черных волос, расточает запах дорогого парфюма. Она вся такая идеальная, и в то же время неидеальна, словно что-то в ней перебили железным прутом поперек спины, вытащили через кровящую рану и оставили умирать. - Итак, док, чем я могу помочь? - спрашивает вовсе незаинтересованно Джон Райт, вальяжно развалившись в кресле напротив Ами. - Вы можете называть меня Софи, - уточняет женщина. - И, как Вы, наверное, уже догадались, я пришла просить Вашей помощи. - Все её хотят, - хохочет неприятно Кунсайт, - у меня много денег. Этого не отнять. Джон Райт — миллионер, заработал свои деньги на разработке и производстве инновационных лекарств и технологий лечения. - Речь не о деньгах, - цедит спокойно Ами. Она же знает, что под маской циничного хлыща скрывается тот самый Кунсайт, которого она когда-то знала и уважала — сильный и смелый, никогда не отказывающий в помощи ни друзьям, ни врагам. - Нам нужна Ваша технология лечения ожогов. И я знаю, что она ещё не выпущена на рынок, но у нас просто нет времени ждать. - Кому же потребовалась моя помощь вдруг так срочно? - усмехается Джон Райт. И в его улыбке нет ничего приятного — он предчувствует серьезную наживу, а от этого взгляд его загорается. Ами даже кажется, что в цвете его глаз больше снежно-голубого, чем серого. - Голди, - едва дыша, произносит Ами. Её горло пересыхает, а трахея словно перебита, артерии не качают кровь, ей так плохо, что она не может вздохнуть. - Та самая Голди Голд? - спрашивает Джон Райт, его брови приподнимаются в удивлении. В эту секунду в комнату впархивает Джоланда с подносом, уставленным чашками, чайником, молочником и сахарницей. - Джонни, сколько ложек сахара желаешь? - весело усмехается Джоланда, уперев руки в бока. Она источает уверенность, сексуальность, но есть в ней что-то потаенное, черное и злое. Ами не может понять, что именно. - Пошла вон! - неожиданно хрипло шипит Кунсайт. Ами на секунду кажется, что он обращается к ней, но тут же она понимает свою ошибку. Джон Райт не желает видеть Джоланду, гонит её, словно побитую собаку, словно дешевку, куклу, удачную лишь к месту. - Но... - начинает было Джо, глаза её щурятся, превращаются в две тонкие змеиные щелки, поднос дрожит в руках. - Вон, я сказал, - спокойнее повторяет Джон Райт, но в голосе его слышатся нотки гнева, ни с чем не связанной ненависти. - Отлично! - шипит в ответ Джоланда, практически кидает на пол поднос и удаляется. Когда пораженная Ами перестает слышать в ушах звон от разбившейся посуды, она смотрит на Кунсайта. Его лицо сосредоточено, исполнено какого-то странного, пожалуй, злорадного выражения. - Покажите, док, что стало с Голди Голд, - вкрадчиво начинает он. Ами знает, что ничем хорошим это не закончится, знает, что не должна отдавать Райту фотографию Голди на растерзание, но просто не может с собой ничего поделать. Глупая надежда на хороший конец живет в её сердце. Ведь это же Кунсайт и Минако, Верховные, столпы, те, в кого Ами верит больше всего. Она протягивает Джону фотографию Голди без повязок, сделанную сразу же после операции. Отвратительные ошметки кожи срезаны, раны кое-где сшиты, промыты и обеззаражены. Джон Райт принимает фотографию и долго-долго разглядывает Голди. А потом он улыбается, да так широко и счастливо, что сердце Ами ухает куда-то вниз, превращается в желе от этой холодной, жестокой улыбки. - Я не стану Вам помогать, док, - смеется Джон Райт гортанно. - Поделом этой сучке. Она получила ровно то, что заслуживает. - Джон кидает фотографию на столешницу и скрещивает руки на груди. Его глаза искрятся от смеха. И неожиданно Ами понимает, что опоздала. Где-то на полпути в этой жизни Голди Голд и Джон Райт уже встретились, и встреча эта не принесла им ничего хорошего, кроме зияющих дыр в сердцах. И даже несуществующему Богу неведомо, что сделала Минако, чтобы так сильно ранить Кунсайта. Возможно, разрубила его сердце Хрустальным Мечом на маленькие осколки. Ами встает на негнущихся ногах и идет прочь. - Эй, док, - говорит ей вслед Джон Райт, - фотографию заберите. - Оставьте себе, - бездумно отвечает Ами. - Как знаете, док. И вот ещё что, - добавляет он, - С Рождеством Вас, док! Ами хочет побежать, но заставляет себя выйти из кабинета Джона Райта с высоко поднятой головой. 6. Ами заходит в туалет и споласкивает лицо прохладной водой. Она долго стоит, привалившись лбом к холодному кафелю, а потом вдруг слышит всхлипывания. Ами знает, что это не её дело, что ей нужно срочно убираться из этого проклятого места, но она просто не может оставить Джоланду одну, наедине со своим горем. Ами распахивает дверь кабинки и глядит неотрывно на сидящую на полу зареванную Рей. Её юбка сдвинулась вверх по бедру ещё на пару сантиметров, обнажая белую, алебастровую кожу. Она так красива, что у Ами дух захватывает. Если бы Минако не была богиней любви, ей бы стоило стать Рей. - Джоланда, что с Вами случилось? - спрашивает Ами, набравшись храбрости. Это не так просто пытаться утешить лучшую подругу, ставшую за один жизненный цикл незнакомкой. Рей поднимает заплаканное лицо, смотрит на Ами долгим, пронзительным взглядом. Её глаза отливают красным, нет, не сосуды лопнули. На секунду Ами кажется, что ещё чуть-чуть и глаза Рей затянет кровавой дымкой, она поднимется на свои худые длинные ноги, выйдет в холл и размажет врага по стене. Но видение проходит, Рей смаргивает и недоверчиво смотрит на Ами. - Я ненавижу его, - едва слышно произносит она, и Ами понимает, что речь о Кунсайте. - Почему же не уйдете от него? - спрашивает Ами. Связь Кунсайта и Рей с самого начала отдавала тухлятиной, но Ами так до сих пор и не может понять, почему. - Он не отпускает, - жалко стонет Джоланда. - Ему нужно, чтобы кто-то заменял ему Голди, был вместо неё. Ами выдыхает. Осторожно, с чувством. Вот и раскрылась тайна ненависти Джона Райта к Голди Голд. Она действительно разбила ему сердце. Но Ами все ещё не понимает, причем тут Рей. - А мне нужно, чтобы моего деда лечили, - стонет Джоланда, разъясняя, наконец, перипетии этого плохого сериала. Ами наклоняется к Джо, стирает с её лица потеки туши и слез. В Рей действительно чего-то недостает. Может, её прославленной духовности. Настоящая Рей, нет, не этот жалкий лубок, никогда бы не пошла на компромисс такого рода. Равно как и настоящий Кунсайт никогда бы его не предложил. Все криво, все неправильно. - Джоланда, - пересохший язык еле ворочается во рту, - я помогу тебе, я врач, я смогу оказать нужную помощь твоему дедушке, а если понадобится, и протекцию. Беги от Райта, он — чудовище. С ним ты долго не протянешь. Джо испуганно смотрит на Ами, в её глазах загораются искорки надежды. Но тут же тухнут, уступив место обреченности и безнадежности. - Моему старику нужно то, что есть только у Райта, - всхлипывает Джоланда, а потом вдруг умолкает. - Я такая дрянь, - зачем-то говорит она и снова опускает голову. Ами думает, что все из-за ситуации, в которую попала Джоланда, меж двух огней, а потому кладет руку ей на плечо и сжимает сильно, с чувством, чтобы Джоланда воочию убедилась, что она не одна. - Так вышло, - просто говорит Ами. Она знает, что утешение меньше всего сейчас нужно Рей, но не может ничего с собой поделать, ей до одури, до прокушенных губ жаль подругу. - Нет, это все я, - снова всхлипывает Рей. - Я плеснула Голди в лицо кислотой, подожгла дом, оставила её там умирать. Ами замирает, её рука сжимается на плече Рей с такой силой, словно желает сломать ключицу, выдернуть клочки мяса, встряхнуть Рей, чтобы та перестала говорить глупости, призналась, что жестоко пошутила. - Я хотела, чтобы Джонни разлюбил её, отпустил меня наконец. Чтобы я перестала ему быть нужна. А вышло ведь все только хуже, да? Ведь он все равно любит её, какой бы она не была. А она такая гордая, что никогда не простит его, не примет назад. И он вечно будет терзать меня и мою семью! Ами чувствует, что ноги её больше не держат, что она медленно, но верно оседает на пол, соскальзывает из реальности в небытие. Ами вцепляется ногтями себе в запястье, лишь бы не потерять контроль. Она смотрит на Рей и теперь совершенно четко понимает, чего же не хватает Рей — нет не духовности, а души. Огненной, чистой и яркой, преданной и честной, той души, которая вела Рей по жизни, которая не позволяла ей поступать с другими так, как Рей поступила с Минако. Ами потеряла ребенка, выстраданного, такого желанного, от самого любимого мужчины на свете. Она думала, что не сможет идти дальше, не сможет подняться с колен, но она была так неправа. Рей потеряла душу, то, что делало её истинной принцессой. И это было куда как страшнее. Ами хочет обнять её, но в горле стоит ком размером со вселенную. И не сглотнуть, не собраться. Ами кажется, что её разделили надвое — одна её половина хочет сжать Рей в объятьях и не отпускать, а другая — избить её до полусмерти, исполосовать её идеальное лицо ногтями. Ами вся дрожит, пот катится по лицу. Со второй попытки ей удается встать на ноги. - Голди Голд лежит в моей больнице. Захочешь, приходи, - говорит Ами и бросает на землю визитку, - С Рождеством, Рей, - добавляет она совсем тихо и уходит. 7. Ами не знает, что ей делать дальше. Не знает, стоит ли ей собирать свою жизнь из осколков или предоставить все на откуп несуществующему Богу. Люди, которых она так любила, которые были верными спутниками принцессы долгие годы, оказались не теми, за кого себя выдавали. Оказались злыми и надменными, алчными и тщеславными. Не похожими на сенши и лордов, которых знала Ами. В них нет больше веры, нет преданности и силы духа. Они превратились в... А в кого? В людей они превратились, со своими слабостями и глупыми мечтаниями, со своими бедами и проблемами. Они перестали быть идеальными девами в бальных платьях и рыцарями в сияющих доспехах. Они стали обычными. Может, из-за этого Ами так паршиво, потому что они лучше и честнее её самой — они человечнее. Ами знает, что ей нужно сейчас для храбрости — выпить. Надраться, как любила говорить Минако совсем в другой жизни. Залить горе до краев бурбоном. Ами заглядывает в первый попавшийся бар и садится за стойку. Она выбрала бы столик, но все места заняты. Народ празднует Рождество, куда уж там. В баре шумно и накурено, но Ами все равно. Она хочет этой праздничной кутерьмы, чтобы она заползла ей под кожу, чтобы ей стало хоть чуточку лучше. Может быть. За стойкой рядом с ней сидит девушка. Еле удерживается на стуле, пьяно хихикает и вертится во все стороны. Широкоскулый длинноволосый бармен качает головой и ухмыляется над ней в кулак. - Эй, подруга, я угощаю! - пьяненько сипит девчонка, осоловело улыбаясь. - Арэнк, налей ей бурбона за мой счет! Ами хочет отказаться, но не успевает. Перед ней появляется стакан, наполненный темной золотистой жидкостью. Бармен Арэнк подмигивает ей синим глазом и Ами вдруг улыбается. Так широко и так открыто, что сама не может припомнить, когда улыбалась так в последний раз. Ведь перед ней Нефрит. Она это знает, а что самое радостное, что и он это знает. На его безымянном пальце сверкает перстень с синим камнем, горит неотмирным сиянием, манит. - Ами, - одними губами произносит Нефрит и тоже улыбается. Ами вскакивает со своего места, тянется на мысочках и обнимает друга за шею. Это так здорово знать, что не одной Верховной удалось выкарабкаться, что не все так уж паршиво. - Неф! - смеется Ами, повисая на его шее. Она не замечает, что его лицо прорезал глубокий шрам, а нос перебитый и кривой. Он прекрасен. Он такой же, как и раньше, ни черточки не изменилось. У Ами кружится голова. Не от счастья, от прилетевшего в висок удара. Она теряет сознание, сползает в руках Нефрита все ниже и ниже. В голове звенит, словно от звука колокола. Но Ами удается удержаться на поверхности, она цепляется из последних сил за цветные пятна реальности. Каковы шансы встретить в огромном городе старого друга? Один на миллион? На миллиард? И чтобы у него была память? Чтобы на его плечах блестели эполеты и серебристые доспехи? Ами кажется, что она бредит, но именно почудившиеся знаки отличия земного генерала приводят её в чувство. Она садится прямо на барном стуле, боком привалившись к стойке и как пьяная наблюдает за тем, как Нефрит пытается скрутить извивающуюся и брыкающуюся девчонку, которая ещё пару минут назад предлагала Ами выпить за её счет. Литавра, - вдруг понимает Ами и с трудом улыбается. У молотобойцев всегда был сильный удар, что уж говорить о богине грома и молний. Висок саднит. Ами прикасается к голове и понимает, что идет кровь. Она берет салфетку с барной стойки и прикладывает к месту кровотечения. Ничего страшного, - успокаивает она себя, - так, царапина. У принцессы бывало и хуже. Нефриту, наконец, удается скрутить Литавру. Ами улыбается ещё шире. Эти двое так мило смотрятся друг рядом с другом. Только вот Мако не горит желанием успокаиваться. Она кричит Нефриту в лицо проклятия, крепкие слова, обидные. За такое не легко будет извиниться. Арэнк выдворяет Мако на улицу и оставляет стоять на холодном декабрьском дожде, сам же возвращается в бар и подходит к Ами. - Ты в порядке? - спрашивает он, присаживаясь на стул рядом и делая большой глоток виски из стакана только что выгнанной на улицу девицы. - Да, - растерянно отвечает Ами. Она смотрит за окно. Литавра жмется под козырьком бара, обхватив себя руками, стараясь скрыться от дождя и начавшегося мокрого снега. - За что ты так с ней? Это же ведь Лита, - чуть тише спрашивает она. Лицо Нефрита достойно премии «Оскар». Он так удивлен, что чуть не выплевывает виски на барную стойку, начиная безудержно смеяться. - Ами, ты что? Это не Литавра, это Сторми, местная сумасшедшая. Бухает не просыхая дней десять уже. Говорят, её жених бросил, без объяснения причин, а она с катушек слетела. Ами смотрит на Нефрита неверяще, качает головой. Ну как, как, черт все раздери, Нефрит не смог узнать Литавру? Он ведь вспомнил, ему ведь улыбнулся Бог, пусть его и не существует. Как же так? - Сторми, - тупо произносит имя Ами, - нет, Неф, что-то в твоей голове не сходится. - Конечно, - весело смеется Нефрит, - война, она знаешь, такая штука, контузило меня сильно. Но чтобы я не узнал Литу — никогда, - уже серьезно добавляет он. Но Ами больше не слушает. Ей невмоготу от этого бесшабашного, такого неправильного, кривого признания. - Говорят, Минако сильно досталось, - тем временем задумчиво и печально говорит Арэнк. - Да, в моей больнице лежит, обожжена половина лица. Никогда не восстановится, - сухо чеканит Ами. Арэнк грязно ругается и хлопает стаканом по барной стойке. Ами практически даже и не замечает. Звон стоит в её ушах, но не от удара Сторми в висок, а от того, что тринадцатый год оказался таким паршивым для них всех. - Сторми её знала вроде, - говорит Арэнк, - но с этими сумасшедшими поди разбери. Может, правду говорит, а может, и врет. Ами глядит на Нефрита. Он такой же, да все-таки не такой. Он — Арэнк, Нефрит вспомнился ему чисто по случайности. Потому что Бог, которого не существует, сыграл с ним злую шутку. - С Рождеством, Нефрит, - говорит Ами, ласково гладя друга по изрезанной шрамом щеке, а потом встает и уходит. Когда Ами выбирается на улицу, Сторми там нет, только горка окурков мокнет под декабрьским дождем там, где она только что стояла. 8. Ами добирается до больницы ближе к вечеру. До Рождества остается каких-то пять часов. Малость, но этого достаточно, чтобы спасти то немногое, что у неё осталось. Она все ещё не верит в Бога, его нет, если бы был, не устроил бы им всем такой веселый, счастливый год. Но Ами знает почему-то, что должна пойти в часовню, должна рассказать несуществующему Богу, как ненавидит его, как проклинает каждую минуту веры в него, надежды и даже любви. Часовня находится на седьмом этаже. Здесь расположено отделение для тяжело больных, умирающих пациентов. Здесь они могут обратиться к молитве, если того желают их души, отпустить грехи, если такие были. В часовне пустынно. Ами садится перед алтарем на колени и начинает свой рассказ. - Боже мой, если ты есть, услышь меня, пожалуйста. Я согрешила. Очень сильно согрешила. Прежде всего, я отпустила от себя Адена. Нет, Боже, не слушай меня, его не так зовут. Я отпустила от себя Зойсайта, моего принца, моего огненного мальчика. А я ведь так любила его, люблю его и сейчас. Он — самое важное, что есть в моей жизни. Он — моё настоящее и будущее, мой свет в кромешной тьме. Если уж на то пошло, Боже, он — мой Бог, самый настоящий из плоти и крови. Но мне было так больно, когда во мне умерла моя дочь. Я не смогла её выносить, не смогла родить её моему Зойсайту, а потому я стала жестокой к нему, слишком требовательной, не собой. Я винила его во всем, что случилось, а он, глупый, поверил мне. А я ведь соврала. Никто не виноват. Видно, не пришло наше время. Но почему, Боже, почему же мне так больно, словно шрапнелью в грудь, словно меня утопили в дворцовом фонтане, и легкие заполнены мутной водой, так, что не вздохнуть? Прости меня, Боже, я жалкая, я попрошайка. Я не сумела сберечь своими руками то, что было мне так дорого, все у тебя просила помощи и благ. Но нужно ведь было просто встать и идти дальше. Нужно было просто понять, что всегда найдутся силы, если только захотеть, всегда будет ответ, если только спросить. Прости меня, Боже, я грешница. Я не сказала Минако правду. Я не смогла объяснить ей, что нет её прекрасней во всей Вселенной, что сердце её горит подобно звезде, ярче Серебряного Кристалла. Вот почему она Верховная, потому что её сердце долгие годы ведет нас всех по тропе справедливости и добра. Потому что не лицо её — золото, а сердце её золотое. Я не смогла разъяснить ей это, оставив страдать в маленьком крошечном мире из боли и разочарования. Я немощная, Боже. Я не объяснила Эндимиону, кто он такой, не заставила его разглядеть корону на своей голове в свете электрических ламп. А ведь он может все исправить, ведь он — мой принц. Я не смогла рассказать ему, что он самый смелый из нас, самый благородный, что его доброта и мужество всегда вселяли в моё сердце надежду, что за ним я готова была идти сквозь огонь и пепел войны, всегда и везде. Я курила его сигарету и смотрела, как она насмехается над Минако, не защитила её, не смогла. Боже, я такая слабая. Я не залепила Кунсайту пощечину, не разбила его губы в кровь, не сказала ему, что он не смеет себя так вести, не заставила его помочь Мине. Я не спросила у него, почему он стал таким, почему не видит очевидного, почему ведет себя так, словно ему все равно. Я лишь подумала, но не сказала, не научила его своей мудрости — как лечить разбитое сердце. А ведь он хороший человек, надежный друг. Ведь не зря его величали Верховным когда-то давно. Боже, я такая мелочная, тщедушная. Я не решилась обнять Рей, сказать ей, что все будет хорошо, что прощение возможно, только если о нем попросить. Я не сказала ей, что жестокость лечится только милостью, что нельзя быть счастливым на горе других. Я не заставила её пойти вместе со мной к Минако, просить прощения на коленях, заставить их узнать друг друга, попросить прощения и принять его. Я испугалась, смалодушничала. Боже, я такая глупая. Я не заставила Нефрита посмотреть на Мако ближе, не вложила в его контуженную голову мысль о том, что эта сумасшедшая девочка и есть его судьба, его самое вышнее небо. Я не улыбнулась, не потрепала его по кудрям и не рассказала, как оно есть на самом деле. Я просто перестала слушать, потеряла надежду. Я такая нерешительная, Боже. И самое главное - я ненавижу себя за то, что во мне так мало веры в тебя, Боже, что я её всю растеряла на пол пути, что я вижу небо, такое чистое и такое огромное, что мне хочется плакать, но я все равно не могу закрыть глаза и поверить, что ты смотришь на меня, оберегаешь меня, веришь в меня. Мне кажется, Боже, что если я не верю в тебя, то и ты не веришь в меня. Это справедливо. Я не знаю, к кому обращаюсь сейчас, кому молюсь, перед кем склоняю колени. Ведь я и сама когда-то была богиней, когда-то ходила по воде. И в меня верили, мне молились, передо мной склоняли колени и приносили дары. Если такая слабая, тщедушная и глупая женщина, как я могла быть богиней, то что же говорить о тебе, Боже? Какой ты? Такой же, как и я? Не помогаешь — лишь рушишь все вокруг? Или ты совсем другой — многоликий, светлый и неземной? Боже, я прошу тебя лишь об одном. Пожалуйста, освети нам всем дорогу, помоги пройти по ней так, как надо, помоги не потерять в мелочах, помоги набраться смелости, чтобы жить по чести, чтобы идти лишь прямой дорогой, никогда не сворачивая на кривую тропинку. Нам всем сейчас это так нужно. Ами замолкает и прячет лицо в ладонях. Её горло сухо и саднит от только что произнесенных слов. Она ждет ответа, надеется, что несуществующий Бог заговорит с ней, ободрит её, положит ладонь ей на плечо. Но этого не происходит. Вместо благости Ами ощущает, что кто-то смотрит на неё, неотрывно, внимательно, но с добротой. Ами открывает глаза и видит перед собой монаха. Он сидит напротив неё, такой счастливый, такой полный жизни. В его глазах целая вселенная — бурлящая, необузданная, котел из радости и страданий, из понимания, веры и слишком много такого, о чем Ами вообще не имеет понятия. - Боже, - всхлипывает Ами. Перед ней Джедайт. Такой же молодой и красивый, как и прежде, только чуть морщин на лице прибавилось, чуть мудрости скопилось в уголках глаз. - Джед, - выдыхает Ами. Она и хотела бы его обнять, но ноги затекли, занемели, она не может двинуться со своего места. - Ами, ты — лучшее творение Бога, ты — его десница. И неважно, богиня ли ты, или простая женщина. Ты — сердце, ты — душа, в тебе так много всего, что мне хочется смеяться. Потому что с тобой по-другому нельзя. - Джедайт говорит все это и умолкает. Он смотрит на Ами своими голубыми чистыми глазами, и она вдруг отчетливо понимает, чего же так не хватало Рей, в чем её хваленая духовность. - Она несчастна без тебя, так несчастна, - плачет Ами, но эти слезы никогда не превратятся в рыдания. Это слезы счастья. - Я знаю. Но ей нужно было это пройти, чтобы понять, кто она такая, чтобы стать самой собой, - отвечает Джедайт, качая головой. Ему самому не нравятся свои слова, но других у него нет. Только правда. - А другим? - спрашивает Ами, хотя прекрасно знает ответ. - Им тоже. Эндимиону нужно было снова поверить в людей, Зойсайту понять, что любовь не только в радости, но и в горе. Минако нужно было избавиться от своей красоты, чтобы познать красоту истинную. Кунсайту нужно было перебороть свою гордость, чтобы сделать верный поступок. Нефриту нужно было перестать искать глазами, сердце ведь вернее подскажет, а Мако забыть о причинах, смотреть только на последствия. А тебе, милая Амелия, нужно было найти Бога, поверить, что он все-таки есть. Что звезды — не облака газа, трассирующие пули, а глаза Бога. Что он смотрит на тебя и на меня, учит жить своим умом. - А тебе? Что нужно было тебе? - спрашивает Ами. Ей так спокойно и хорошо с Джедайтом, что не хочется уходить, но она знает, что её путь все ещё не закончен. - А мне нужно было увидеть тебя, чтобы все это сказать. Принцессы, знаешь, не умирают. Они ведут свою игру, глубоко внутри. Ты можешь даже и не знать, что она в твоем сердце, но она все равно будет там. И она как стержень, как личная богиня помогает найти тебе Бога настоящего, идти его дорогой. Своей дорогой. Они ведь у вас одинаковые. Ами смотрит за окно. В воздухе кружится мягкий, пушистый снег. Звезд не видно, но Ами знает, что Бог наблюдает за ней, улыбается ей, греет её замерзшие пальцы. Отныне и впредь. 9. Ами чувствует себя такой легкой, словно пушинка. Словно в её голове разорвались сотни фейерверков, а когда канонада отгремела, не осталось ничего, кроме благостной пустоты, прощения, радости. Она стоит у окна в комнате отдыха и курит сигарету, смотрит на снег, наслаждается перьями ангелов, опадающими снежинками на землю. Это так красиво, так завораживающе прекрасно, что ей хочется петь. Она размыкает губы и в пол голоса напевает слова, сочиненные золотой Голди, прекрасной Венерой, солнечной Минако Айно. «Я буду любить тебя до конца времен», - хрипло и немелодично тянет Ами, но ей нравится. Самая правдивая правда. «Буду любить, когда высохнут реки», - добавляет она и улыбается. Такое уже было, это не новость. Реки высыхали на её глазах, земля трескалась, разрушались планеты и миры. Но она все равно его любила. Всегда будет. «И когда погаснут звезды», - Ами почти смеется. Звездам не дано погаснуть. Только не теперь, только не в этом новом мире. «Буду любить всегда, а это дольше, чем вечность», - заканчивает Ами, и её голос крепнет, кажется ей таким настоящим и звонким, что уши закладывает. Кто-то обнимает Ами за пояс. Ей не нужно оборачиваться, чтобы узнать руки Зойсайта. Они всегда были такими — небольшими, изящными, но крепкими и верными. Их касания — словно крылья ангелов на её теле, словно мехом по обнаженной плоти — мягко и нежно, с толикой страдания и привкусом слез. - Амелия, - шепчет он знакомое имя в изгиб её шеи. - Прости меня. Я обещал тебе, что всегда буду рядом, но не сдержал слово. Я ненавижу себя за малодушие. Ненавижу каждое злое слово, сказанное тебе, каждый свой жестокий взгляд. Если только ты позволишь мне все исправить, я сделаю все так, как ты захочешь. - Нет, - спокойно отвечает Ами и замолкает. Секунды медленно текут, время обволакивает их своим коконом, заставляя застыть, ожидать превращения в вечность. - Мне не нужно больше жертв. Все будет только так, как мы вдвоем того захотим. Ты и я вместе. Не будет больше нас по отдельности. Руки Зойсайта напрягаются на её талии, сжимают сильнее, так, что Ами трудно дышать. Но это не важно — ей не нужен воздух в легких, чтобы знать правду, чтобы желать её больше всего на свете. Они стоят вдвоем перед окном, сигарета тлеет в пальцах Ами. Они смотрят на падающий снег, ангельскую метель, завороженно, так, словно видят танец снежинок первый раз в жизни. - У тебя будет много детей, столько, сколько захочешь, - шепчет Зойсайт ей на ухо, - чтобы можно было сделать свою футбольную команду или бальный класс. И Ами совсем не больно от напоминания, ей радостно. Она улыбается в объятьях Зойсайта, хохочет. Это хорошая шутка, совсем рождественская. Так бы шутил Бог, если бы умел. Ами верит Зойсайту, потому что она теперь это умеет. Самый большой подарок за всю прошедшую жизнь, самый ценный. Вера в себя, вера в людей, вера в Бога. Ами разворачивается в руках Зойсайта, смотрит на его красивое, скуластое лицо, целует в ямочку ключицы. Как же она была слепа, как же слаба и тщедушна. Не умела управлять своими словами и чувствами, не умела выбирать дорогу для двоих. Выбрала темную тропку лишь для одного - где горе и злость, где ненависть и пустота, где вместо звезд лишь дырки в небесах. Какое счастье, что эта дорога закончилась, что ей не нужно больше ковылять по ней в одиночестве и холоде. Теперь в её ладони всегда будет ладонь Зойсайта, что бы ни случилось, плохое или хорошее, прекрасное или страшное. Она справится, она сможет. Потому что он будет рядом с ней. - Пойдем, - говорит Ами, беря Зойсайта за руку, - нам пора отправляться в путь. Зойсайт улыбается, Зойсайт принимает её ладонь. Он так счастлив, а за окном из дырки в небесах падает пушистый, вовсе не колючий снег. 10. Ами и Зойсайт заглядывают в палату Минако, останавливаются на пороге. Перед постелью Мины на коленях стоит Джон Райт. Нет, конечно, понимает Ами. Не Джонни Бой, Кунсайт. На его пальцах нет больше колец, кроме одного, с зеленым камнем, ворот его рубашки расстегнут, но больше не испачкан красным. Кунсайт бледен, словно труп. Краска отлила от его лица, оставив его белоснежным. Его губы дрожат, а серые глаза блестят лихорадочным, болезненным огнем. - Девочка-любовь, посмотри на меня, - говорит он едва слышно, с трудом прочистив горло. Мина смотрит исключительно в потолок, наблюдает за бликами света на стенах, не глядит на Кунсайта. - Минория, пожалуйста, - снова просит Кунсайт. Его слова не кажутся жалкими, нет, они наполнены силой, притягательной и властной, но Минако не реагирует. Её взгляд перемещается со стен на потолок и обратно, по здоровой щеке течет одинокая слеза, но она все равно не смотрит на Кунсайта. - Верховная, погляди на него, - сухо и колко замечает Ами. Она знает, что, возможно, все происходящее не её ума дело, но не может просто так стоять и смотреть, как Минако рушит свою жизнь. Мина переводит взгляд упрямых глаз на Ами, но та не тушуется, терпит его, не отводит глаз. Минако выдыхает, а потом смотрит на Кунсайта. Её глаза слезятся, но она не издает ни звука. Слишком сильная, слишком гордая, слишком Минако. - Ты прекрасна, - вот все, что говорит Кунсайт. Ни слов любви, ни заверений в вечной преданности — ничего не нужно. Ами улыбается. Они, наконец-то, идут верной дорогой, делают правильные вещи. Уголки губ Мины поднимаются вверх. Она не улыбается в полном смысле этого слова, но хочется ей нестерпимо. - Прости меня, - говорит Кунсайт, - я был так глуп. Я был так слеп. Не видел ничего дальше своего носа. Я не верил своему сердцу, только злым словам. А должен был верить одной тебе. - Я была тщеславна, - произносит Минако, разомкнув запекшиеся губы. - Я гордилась лишь тем, чем меня наделила природа, я хотела быть золотой Голди всегда. Но, знаешь что, мне этого не надо. - Мне так жаль, Мина, - Кунсайт опускает губы к её ладоням, целует каждый палец, чашу её ладони, запястье. - Не жалей меня, я все та же — Венера Прекрасная. Я все так же буду любить тебя до конца времен, если ты только позволишь, - голос Минако садится от невыплаканных слез за считанные секунды. - Я буду любить тебя всегда, а это дольше, чем вечность, - вторит ей Кунсайт. Ами глядит на него и видит, что ничего не осталось больше от Джона Райта, даже оболочка принадлежит Кунсайту, не говоря о душе. Она улыбается. Обнимает за пояс Зойсайта и наслаждается поцелуем Кунсайта и Минако. Он весь такой правильный и красивый, лощеный хлыщ. Она вся такая хрупкая и израненная, в бинтах и повязках. Но они идеально созданы друг для друга, богами, Верховными. За спиной Ами кто-то прокашливается. Она оборачивается и видит перед собой Джедайта. Он за руку, словно маленького ребенка, ведет за собой Рей. Она краснеет и бледнеет, её губы дрожат мелкой дрожью. Она не в силах сделать шаг вперед. Внезапно Рей высвобождает руку из хватки Джеда и делает тот самый шаг. Это её битва, её покаяние. Ей не нужен никто, чтобы сделать признание. Но Рей не успевает даже открыть рта, как Минако улыбается и произносит: - Я прощаю тебя, что бы ты ни хотела сказать. Будь то покаяние или самозащита. Ты сделала то, что сделала. Ничего изменить нельзя, ты будешь это помнить, буду помнить и я. Но разве не для этого нам дана память? Чтобы учиться на своих ошибках, чтобы не совершать новых, чтобы идти правильной дорогой? Рей всхлипывает и кидается на грудь Минако, отталкивает Кунсайта, повисает на её шее, и плачет так сильно, так горько, взахлеб. А пальцы её искрят, производят статическое электричество, огонь души. Минако гладит Рей по волосам, успокаивает. Рей шепчет слова покаяния, так много, хрипло, на одном дыхании. Ами снова улыбается. Это самый лучший день в её жизни. Она оборачивается и видит, что по коридору, держась за руки, идут Нефрит и Литавра. Вместе, как и всегда, вместе. Когда они достигают палаты и протискиваются внутрь, Нефрит достает из пакета ветвь елки, маленькую, но такую красивую, пахнущую хвоей и зимним лесом. Он ставит ей на столик рядом с кроватью Минако, а Мако вешает на неё стеклянного ангела. Игрушка позвякивает, переливается всеми цветами радуги в свете электрических ламп. Это лучший Сочельник за долгие-долгие годы, - думает Ами. Такой счастливый, такой спокойный. Все друзья рядом с ней, все близкие люди снова вместе. Тринадцатый год не был таким уж хреновым, как думала Ами, нет, он был прекрасным, самым лучшим. Но Ами ошибается. Часы бьют полночь, наступает Рождество. В воздухе звенят колокольчики. На пороге палаты стоят Серенити и Эндимион. - С Рождеством, - тихо произносит настоящий Бог.