У Аристократов Свои Причуды

Размеренный стук копыт и лёгкий скрип колёс, обычно успокаивавшие и дарившие душевное умиротворение, в данный момент действовали на нервы и вынуждали сжимать в длинных тонких пальцах белый шёлковый платок, и глубоко вздыхать, мысленно сетуя на свою нелёгкую судьбу. Молодому графу, если говорить откровенно, не доставляла совершенно никакого удовольствия необходимость ехать в самый разгар осени в поместье своей безмерно богатой тётушки, возжелавшей увидеть горячо любимого племянника в свой пятидесятый день рождения. Томас сосредоточенно кусал нижнюю губу, размышляя о том, какая смертная скука ждёт его в последующие несколько дней в обществе престарелых богатых леди, для которых нет более излюбленных тем, нежели их огромные состояния, столовое серебро, что меняется в их роскошных поместьях чаще, чем кто-то из постоянно находящихся в доме гостей успевает украсть пару ложек, и, как ни странно, лошади. Госпожа Хиддлстон обладала весьма странным, по мнению юного Томаса, пристрастием: она обожала породистых племенных жеребцов и, как следствие, не жалела никаких денег на покупку очередного арабского скакуна, весть о котором принёс посыльный, что получает за такие новости немалую прибавку к жалованию. Сам граф не решался интересоваться у тётушки, зачем она скупает породистых коней едва ли не со всей Англии, если сама верхом не ездит, детей, которые могли бы скакать на них, Бог, к великому сожалению, ей не даровал, племянник, что изредка позволял себе прокатиться на одном из жеребцов, приезжал крайне редко. А прислуге, друзьям, знакомым, да вообще кому бы то ни было постороннему она не позволяет даже пальцем к ним прикасаться. Помимо всего прочего, госпожа баронесса не выставляла своих красавцев для участия в скачках, так как считала подобные мероприятия кощунственными, а их организаторов — любителями издеваться над несчастными животными. Попытки знакомых, делающих ставки почти на всех проходящих в пригороде Лондона соревнованиях, объяснить даме, что во время скачек жеребцов никто особенно не истязает, да и это их родная стихия, как правило, ни к чему не приводили. И в конце концов даже самые стойкие приверженцы этого спорта оставили свои старания. — Мы почти приехали, Ваша Светлость! — прокричал кучер, и Томас сокрушенно вздохнул. Он всё ближе и ближе с каждым мгновеньем был к смертной скуке, раздражающему хуже навозных мух брюзжанию старых аристократок и причитаниям сердобольной тётушки о том, как сильно её племянник похудел, и как ему не идёт на пользу городская жизнь. Через некоторое время карета остановилась, и граф Хиддлстон понял, что его участь настигла его несколько быстрее, чем он рассчитывал. Но делать было нечего, поэтому он, мысленно перекрестившись, спустился по опущенным кучером ступенькам из кареты, мгновенно вляпываясь в грязь, потому как и без того мягкую почву почти всю прошедшую неделю упорно размывал дождь. Понимая, что новые и дорогие, между прочим, ботинки, безнадёжно испорчены, Томас поджал губы и, велев вышедшему к нему дворецкому отнести его чемодан в дом, принялся, облокотившись одной рукой о карету, счищать грязь с обуви всё тем же белым шёлковым платком. Не желая предстать перед тётушкой в образе неопрятного грязного бродяги. Всё же по титулу ему положено выглядеть идеально. По крайней мере, сносно, мысленно поправил себя граф, закончив с чисткой и скептически оглядывая теперь результат своих трудов. Стоило ему появиться на пороге дома, как он тут же угодил в объятья баронессы, залепетавшей о том, как она счастлива видеть его и рада знать, что по дороге не возникло никаких проблем, и он приехал как раз вовремя. Томас сдержанно улыбнулся в ответ, предпочитая промолчать о том, что за время пути ему пришлось дважды сменить карету в виду погнутого колеса в первом случае и мертвецки напившегося в придорожной таверне кучера во втором. От общения с тётей у юноши заболела голова уже в первые десять минут, что он находился в поместье. Поэтому он, напустив на лицо как можно более страдальческое выражение, пояснил, что очень устал с дороги и хотел бы немного передохнуть, умыться и переодеться, прежде чем выслушивать огромное количество новостей, большинство из которых были ему совершенно неинтересны. Впрочем, о последнем Томас тактично умолчал. Его чемодан уже был доставлен в комнату, в которой он обычно оставался, чему Хиддлстон был крайне рад. Первым делом он буквально рухнул на кровать, положив руки под голову и прикрывая глаза, мысленно прикидывая, чем же он сможет занять себя в гостях у баронессы. И, к его огромному сожалению, ничего путного на ум не пришло, хотя он напряженно размышлял об этом почти полчаса. И, поняв, что эта затея не имеет перспективы, поднялся с постели, чтобы всё же переодеться и умыть лицо прохладной водой. За обедом Томасу казалось, что он вот-вот уснёт. Каждое слово тётушки, каждая рассказанная ей новость была до боли ему знакома, будто она рассказывает строго одни и те же вести каждый раз, когда он приезжает. И эта монотонность, убаюкивающий голос баронессы довели юношу до такого состояния, что в один прекрасный момент он всё же едва не клюнул носом в тарелку со вторым блюдом, коим сегодня являлась жареная рыба. Аппетита не было совершенно, но Томас старательно делал вид, что с удовольствием поедает поданные блюда, и с упоением слушает тётю. Мысленно надеясь, что всё-таки найдётся хоть что-то среди произошедших за последнее время в этом поместье событий, что сможет его заинтересовать. И его мольбы были услышаны. Хиддлстон резко встрепенулся, когда речь зашла о двух новых арабских жеребцах, приобретённых баронессой всего неделю назад. — Они просто восхитительны, Томас, ты обязательно должен их увидеть! — воодушевлённо восклицала женщина. — Они обошлись мне в целое состояние, но они того стоят! Уверена, ты будешь так же от них без ума, как и я! — Я бесконечно доверяю Вашему умению выбирать лошадей, тётушка, — мягко улыбнувшись, произнёс граф. Добавляя про себя «По-моему, я слышал это уже раз десять». Но, что уже вошло у него в привычку, умалчивая и не произнося подобный комментарий вслух. О чём он пожалел уже через пару минут, так как госпожа баронесса, не желая ждать больше ни секунды, буквально выволокла его из-за стола и с массой восхищенных реплик и вздохов относительно своего приобретения, потащила племянника на задний двор, где находились конюшни и большой отгороженный загон, куда лошадей время от времени выпускали подышать свежим воздухом. Однако, когда они вышли на улицу, Томасу первым делом бросились в глаза не те самые скакуны, поистине великолепные, а незнакомый ему мужчина, крепко державший одного из коней за поводья, явно пытаясь его усмирить. И юный граф не мог сразу понять, что удивило, и возмутило, его больше: само присутствие незнакомца в загоне для лошадей, его попытки обуздать непокорного жеребца, или же его внешний вид: растрепанные волосы, ниспадающие на плечи, и отсутствие рубахи. Последнее позволяло разглядеть подтянутое тело во всей красе. Рельефный пресс и сильные, мускулистые руки с выпуклым контуром вен. Томас нервно сглотнул и поинтересовался у тётушки неожиданно высоким голосом: — Кто этот человек? Баронесса, решив не раздувать конфликт из того, что её драгоценный племянник обратил внимание не на прекрасного породистого жеребца, а на прислугу, на вопрос ответила довольно сдержано: — Это конюх, которого я наняла, чтобы он объездил жеребцов. Они оказались слишком непокорными. Его имя Джереми. Можешь обращаться к нему, если захочешь покататься на одной из моих лошадок. — Хорошо, тётя, — сипло отозвался Томас, будучи не в силах оторвать взгляд от натренированного торса. — Идём, я хочу, чтобы ты рассмотрел его вблизи, — юноша ошарашенно уставился на женщину, нервно засмеявшись. — Думаю, я и отсюда увидел достаточно, тётя. Неотесанный деревенский мужлан, лишённый всякого стыда… — настала очередь баронессы смотреть на племянника, как на умалишенного. — Я хочу, чтобы ты рассмотрел моего нового жеребца вблизи, Томас. И очень бы хотела, чтобы ты вернулся, наконец, с небес на землю и вспомнил, что ты в гостях у тёти, которую не видел почти полгода. «И ничуть не пострадал бы, если бы не видел ещё столько же…» — мысленно прокомментировал Хиддлстон, изо всех сил стараясь привести мысли, да и дыхание, в норму. Когда у него худо-бедно это получилось, юноша проследовал за баронессой к загону, пытаясь как можно меньше смотреть, и вообще обращать внимание на находящегося там конюха. Однако, стоило ему подойти к забору, он понял, что это будет не очень-то легко сделать. Потому как вблизи он оказался ещё более привлекающим внимание, чем издали. — Госпожа Хиддлстон, Вы всё же решили проверить, как идут дела с Вашими новыми жеребцами? — улыбнувшись, поприветствовал хозяйку Джереми, а у Томаса едва не подогнулись колени от этой улыбки. Но он моментально взял себя в руки. Но ненадолго, потому как, стоило конюху отдать дань уважения баронессе, он тут же перевёл внимательный взгляд на него, — а это и есть Ваш лондонский племянник? — с неподдельным интересом спросил он, рассматривая настолько нагло и оценивающе, что Томасу пришлось прикусить кончик языка, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. Баронесса, естественно, всех этих мелочей не замечала, поэтому, с непривычным радушием по отношению к своей прислуге, ответила на вопрос Джереми. И не преминула оказать юноше медвежью услугу, заверив конюха, что Томас просто без ума от нового жеребца и будет совсем не против понаблюдать за объездкой, в то время как она сама удалится в свою комнату, чтобы немного отдохнуть. — Удружила тётушка, премного благодарен, — пробормотал себе под нос граф, глядя вслед уходящей женщине. Не рассчитывая, что его бормотание услышит стоявший у него за спиной Джереми. — Кажется, Ваша Светлость не настолько сильно интересуется породистыми лошадьми, как предполагает госпожа баронесса. С ужасом от понимания, что конюх всё слышал, перемешанным с недовольством от того, что он суёт нос не в свои дела, Томас повернулся к мужчине лицом, с прищуром смотря на него. — Я полагаю, что тебя, как всего лишь прислугу в этом поместье, мои взаимоотношения с тётушкой касаются в последнюю очередь. Вместо вербального ответа, Джереми улыбнулся, как-то слишком подозрительно, как подумалось Томасу, но он решил списать это на игру собственного воображения. — Возможно, Вы правы, Ваша Светлость. Но, думаю, Вы не будете всё же расстраивать тётушку накануне её дня рождения, и зайдёте в загон, чтобы потрепать жеребца по гриве. Если, конечно, он Вам позволит, — последняя фраза была сказана с львиной долей ехидства, на что Хиддлстон презрительно фыркнул. Чем вызвал у конюха весёлый смешок. — Понимаю, поведение простолюдина категорически противоречит графской спеси, коей у Вас в избытке. — Ты просто наглый неотёсанный мужлан, — не сдержавшись, высказался Томас, — и я не собираюсь поддаваться на твои провокации. — Тем не менее поддаётесь, Ваша Светлость. — И прекрати, наконец, в каждом предложении говорить «Ваша Светлость»! — юноша почти перешёл на крик, что только сильнее позабавило Джереми. Но всё же, переборов себя, Томас зашёл в загон и размеренным, уверенным шагом подошёл к жеребцу, которого держал за поводья мужчина. Конь, казалось, вёл себя совершенно спокойно, и вовсе не собирался брыкаться или что-нибудь в этом духе. Но стоило юному графу протянуть к нему руку, чтобы потрепать по шелковистой чёрной гриве, как Джереми, будто бы случайно, отпустил поводья. Жеребец моментально заржал, вставая на дыбы, а перепугавшийся Томас резко отшатнулся назад, спотыкаясь о некстати оказавшийся у него на пути камень, и с почти женским визгом упал на спину, пребольно ударяясь лопатками. В развороченную лошадиными копытами грязь. Таким униженным и оскорбленным он не чувствовал себя никогда раньше. Особенно слыша весёлый смех проклятого конюха, выдавливающего из себя сбивчивые, явно фальшивые извинения. Тут к гадалке не ходи, всё это он подстроил специально. Поднимаясь на ноги, чувствуя, как испачканная одежда отвратительно пристает к телу, а черные волосы, собранные в хвостик, мерзко слиплись из-за грязи, Хиддлстон направился к выходу из загона, на ходу бросая веселящемуся конюху: — Ты мне за это ответишь, подлец, — получив в ответ издевательское «Разумеется, Ваша Светлость». — Тётя, Вы должны немедленно уволить этого наглого, подлого… — не успел юноша довести свою гневную речь даже до середины, как был прерван баронессой. — Я не понимаю, что такого могло произойти, Томас, что ты просишь меня уволить лучшего конюха в предместьях Лондона спустя всего полдня твоего пребывания у меня в гостях. — Что могло произойти?! — воскликнул граф, начиная мерить шагами гостиную. — Он издевался надо мной! Он толкнул меня в грязь! — Не думаю, что Джереми способен на такое, — покачала головой баронесса, — он чудесный молодой человек, и… — Всё ясно, Вы успели проникнуться к нему искренней симпатией. Должно быть, он умеет грамотно производить впечатление, когда требуется, — пробубнил Хиддлстон, но женщина, словно его не услышав, продолжила свою мысль. — И ты обязательно найдешь с ним общий язык. Вам просто нужно больше общаться. — Нет уж, увольте, — юноша выставил вперёд руки, — я лучше не буду подходить к конюшням вовсе, чем ещё раз пересекусь с этим негодяем. Договорив, он в то же мгновенье поймал на себе обиженный и, что всегда ничего хорошего не значило, откровенно испепеляющий взгляд тётушки. Поэтому поспешил покинуть гостиную, направляясь к себе в комнату. Где ему предстояло третий раз за сегодняшний день мыть волосы, чтобы избавиться от остатков грязи на них. Весь следующий день Томас, как и обещал, не появлялся на заднем дворе, более того, он покидал свою комнату лишь дважды, чтобы позавтракать и чтобы пообедать. Всё остальное время он ходил из угла в угол по спальне, читал книги, что принес по его просьбе дворецкий из библиотеки баронессы, словом, старался делать всё возможное, лишь бы не смотреть в окно, выходившее, совершенно некстати, на задний двор, где снова носился с жеребцом по загону конюх, снова сверкая голым торсом, и снова улыбаясь так, что у юноши начинали дрожать ноги. Почти до самого вечера он убеждал себя, что не должен обращать никакого внимания на этого мужлана, что он унизил его не далее как вчера, посмеялся над ним, что к нему следует относиться, как к самой низкой прислуге… И что так хочется ощутить под ладонями эти мышцы, прочертить кончиками пальцев контуры вен на руках и шее… На этих мыслях Томас хватал стакан, наливал туда холодную воду из графина и, не колеблясь ни минуты, выливал себе на голову. Время от времени подумывая о том, что правильнее было бы вылить его в штаны. Но не рискуя воплощать эту идею в жизнь. Под вечер он, не в силах больше сидеть в четырех стенах, всё-таки позволил себе выйти на балкон, робко надеясь одновременно на то, что Джереми уже ушёл, и на то, что он всё ещё здесь. И, как и следовало ожидать, оправдалась именно вторая его надежда. Мужчина, занятый вычесыванием гривы второму из двух новых жеребцов, почти сразу заметил появившегося на балконе графа. Но первые несколько минут усиленно делал вид, что вовсе и не увидел его. Наблюдая за спесивым юнцом украдкой. Он заприметил Томаса сразу же, когда тот только появился в дверях поместья, выходящих на задний двор. Молодой богатый аристократ, одетый с иголочки. Безупречно причесанный, излучающий лоск и каждым жестом показывающий свое превосходство над другими. Увидев всё это, конюх моментально захотел сбить с него эту спесь, вывести из себя. Посмотреть, остается ли он таким же холодным, когда злится. И, не откладывая, выполнил своё желание в тот же день. И остался полностью удовлетворен результатом. Теперь лишь мечтая довести мальчишку до белого каления снова. Впрочем, было у него ещё одно желание, которое заключалось в том, чтобы доводить молодого графа совсем до иного, но это он решил оставить на десерт. Будучи почти уверенным, что юнец не сможет перед ним устоять. Потому что даже самым надменным богатеньким аристократам в конечном счете оказывается нужным лишь одно, это Джереми знал наверняка по своему далеко не скромному жизненному опыту. И направленный на него изучающий взгляд, который мужчина ощущал всей кожей, лишь подтверждал его мысли. Решив, наконец, дать понять, что он заметил Хиддлстона, Джереми поднял голову, встречаясь с графом взглядом: — Неужели Ваша Светлость перестала переживать по поводу вчерашнего конфуза и соизволила почтить простого конюха своим присутствием, пусть и на балконе? — Мечтать не вредно, — моментально парировал Томас, но Джереми не мог не услышать лёгкой дрожи в голосе юноши. Которая значила только одно: врёт. Эта мысль вызвала удовлетворённую улыбку на лице мужчины. — И не холодно тебе без рубахи в конце сентября щеголять? — Не беспокойтесь, Ваша Светлость, моя кровь достаточно горяча, чтобы не давать мне замерзнуть. Впрочем, горяча у меня не только кровь, и я даже могу Вам это продемонстрировать. Если Ваша Светлость позволит подняться к нему в комнату, — Джереми не удержался от блаженной улыбки, когда Томас, взвизгнув на всю округу «Невоспитанный мужлан!», покинул балкон, скрываясь в комнате. Всё шло по плану. На третий день своего пребывания в поместье Томасу впервые за долгое время захотелось задушить собственную тётю, когда она тоном, не терпящим возражений, заявила, что сегодня он должен обязательно покататься на новом, уже объезженном, жеребце, потому что слишком засиделся в доме. И хотя он попытался спорить с ней, снова приводя в качестве аргумента невоспитанность конюха, баронесса и слышать ничего не желала, сказав, что пока он не объедет в седле всю округу, его и на порог не пустят. И бедному юноше осталось лишь, понурив голову, направиться на задний двор. Где его уже ждал осёдланный конь. И Джереми, державший животное за поводья. — Предупреждаю, если сегодня повторится то, что произошло позавчера, ты не доживешь даже до вечера, — угрожающим тоном предупредил граф. Впрочем, это предупреждение ничего, кроме ухмылки, у конюха не вызвало, но он сосредоточенно кивнул, давая понять, что понял степень нависшей над ним опасности. — Думаю, Ваша Светлость не откажется от небольшой помощи, — слишком приторно проговорил Джереми, когда Томас поставил ногу в стремя, готовясь сесть в седло. И, прежде чем он успел отказаться, мужчина, бесцеремонно обхватив обеими руками его ягодицы, подсадил юношу наверх, и тот, машинально, перекинул ногу через спину лошади, ставя её в другое стремя. Чувствуя, что его зад словно горит от прикосновений Джереми. — А филей у тебя что надо, Ваша Светлость, — с ухмылкой прокомментировал конюх, за что тут же получил полный презрения взгляд сверху вниз. — Пошляк, — злобно процедил Томас сквозь зубы и, пришпорив жеребца, сорвался с места, желая ускакать как можно дальше от этого самодовольного мужлана. Лишь бы он не заметил пунцового румянца на острых скулах, и слишком очевидно натянувшихся в области паха узких брюк для верховой езды. Вернуться в поместье Томас решился лишь тогда, когда конь, на котором он скакал, был окончательно вымотан, и юному графу стало элементарно жаль бедное ни в чём не повинное животное. Однако же снова видеть самодовольное лицо конюха с его неизменной наглой улыбочкой желания не было совершенно никакого. Молодой человек в глубине души до самого последнего мгновения надеялся, что тётя уже отправила этого невыносимого типа на заслуженный отдых, ведь были уже довольно глубокие сумерки. А Томас в конце концов сам мог снять с жеребца седло и поводья и завести в конюшню, о чём баронесса прекрасно знала. Но все надежды юноши оказались тщетными, а настроение, поднятое за целый день, проведённый в седле вне поместья, мгновенно скатилось до того же уровня, каким было утром, стоило ему завидеть возле конюшен ставшую за эти дни до боли знакомой фигуру. Томас впервые увидел, чтобы Джереми был одет во что-то ещё, кроме штанов. Сейчас на нём была ещё и льняная рубаха. Но этот конюх не был бы собой, если бы эта самая рубаха не была нараспашку, пронеслось в голове у Хиддлстона, когда он въехал на задний двор, получив возможно рассмотреть мужчину поближе. Он одновременно дико бесился из-за внешнего вида Джереми, и мысленно благодарил его за этот вид. Несмотря на то, что ему было невыносимо тяжело в этом признаваться даже самому себе, внизу живота скручивался тугой горячий узел, при одном лишь взгляде на конюха. Томаса разрывали противоречия. С одной стороны, он, всё-таки, юноша голубых кровей, как принято нынче говорить о титулованных особах, и всю свою, пока ещё совсем недолгую, жизнь воспитывался в светском обществе, и был приучен смотреть на простолюдин сверху вниз, как на людей второго сорта, никогда не воспринимать их как равных себе, и уж тем более ни в коем случае не проявлять к ним каких бы то ни было симпатий. Особенно личного характера. С другой же стороны, уже просто смотря на Джереми, на его восхитительные, не в пример графу, накачанные, по-настоящему мужские руки, на его вечно голый торс, видя его самоуверенную улыбку, Томасу до бесстыдства сильно хотелось лечь перед ним на спину, добровольно, самому проявив инициативу. Но гордость, слава богу не оставившая его даже в такой ситуации, удерживала молодого человека от опрометчивых поступков. Томас остановил коня у ворот конюшни и, по-кошачьи грациозно выпрыгнув из седла (под пристальным жадным взглядом), подозвал к себе Джереми, указывая ему заняться жеребцом. Разумеется, предполагая, что без очередной язвительной реплики от конюха не обойдется. И он оказался прав. Мужчина, смерив его насмешливым взглядом, взял поводья, но, перед тем как отвести коня в стойло, решил, что просто обязан ещё разок за сегодня «укусить» надменного мальчишку. — Ваша Светлость снова чем-то недовольны? Никто из встречных местных крестьян не поклонился Вам по пути? — Мне кажется, тебе следует устроить хорошую порку хлыстом для лошадей, чтобы ты раз и навсегда отучился разговаривать с теми, кто стоит выше тебя, как последний хам, — не сдержавшись, выплюнул Томас, сразу отворачиваясь и сжимая в руках кожаные перчатки, ожидая, что его слова произведут эффект на наглого конюха. И они произвели. Только совсем не тот эффект, на который юноша рассчитывал. Отпустив поводья, прекрасно зная, что жеребец не убежит, Джереми подошёл к Томасу со спины и, по причине того, что он был ниже, привстал на цыпочки, чтобы прошептать графу на ухо: — А мне кажется, что Вам, Ваша Светлость, нужен хороший член. Если Вы понимаете, о чём я… — Томас едва не завизжал на всю округу, когда влажный язык мужчины очертил контур его ушной раковины. Он отскочил от конюха, как ошпаренный. Злой, как чёрт и покрасневший так, что даже самый переспелый помидор показался бы рядом с ним бледно-розовым. Подходящих слов не нашлось, а подойти и влепить нахалу пощёчину не позволил инстинкт самосохранения, поэтому Томас выбрал единственный, по его мнению, возможный в этой ситуации вариант — он дал дёру, такого, какого сам от себя не ожидал. Слыша за спиной удаляющийся смех Джереми. И думая о том, как сильно он его ненавидит. Как чертовски сильно он его хочет. И о том, что ему надоело метаться между двумя этими чувствами. Заснуть юноша смог лишь под утро, когда за окном уже забрезжил рассвет. И то всего на пару часов, потому как ровно в десять его разбудил дворецкий и сообщил, что скоро прибудут приглашённые на день рождения баронессы, и ему нужно, как её племяннику, выглядеть подобающим образом и встретить гостей. Когда за дворецким закрылась дверь, Томас обречённо застонал, откидываясь на подушки и натягивая одеяло до самого носа. Он понятия не имел, как пережить сегодняшний день. Одеться, по настоянию тётушки, пришлось как на приём к английской королеве, потому что госпожа баронесса меньше всего хотела, чтобы её чопорные престарелые подруги посчитали её любимого племянника ветреным и развязным щёголем и укоренились в и без того давно сложившемся мнении о том, что Лондон бесповоротно испортил юношу. Однако, одеваясь, Томас не мог не думать о том, что бы сказали все эти дамы, если бы узнали, какие картины рисуются у него в голове с участием Джереми, которого они все, наверняка, уже знали, ведь поверить, что госпожа Хиддлстон собирает своих подруг только раз в год на свой день рождения, было невозможно. И скорее всего они были здесь или в прошлые или в позапрошлые выходные, и с конюхом, вероятно, уже знакомы. Впрочем, эту идею граф отмёл довольно быстро, ведь даже если бы он действительно был самым распущенным из представителей современной молодёжи, вряд ли бы он смог хоть кому-то признаться, что изнывает от желания ощутить горячий напряженный член конюха в своей заднице… Когда Томас спустился вниз, баронесса, увидев его, ахнула, в несколько показном восхищении прикрывая ладонью рот, начиная сыпать комплиментами, восхваляя красоту и аристократичность племянника. Что последнему было, безусловно, приятно, но он не мог не опасаться, что когда приедут гости, подобных реплик ему придется выслушать ещё великое множество, а он не очень-то любил, когда им излишне восхищались. Смахнув воображаемую слезу от нахлынувших неожиданно сентиментальных чувств, баронесса сообщила, что гости прибудут через час, и Томас пока может погулять по саду или же сходить на конюшню. Похоже, ей до зуда хотелось, чтобы юный граф подружился с её конюхом. Томаса же это предложение повергло в тихий ужас. Видеть Джереми и так было выше его сил, а уж если пойти сейчас, прямо перед приездом гостей… Он на мгновение даже представил, в каком виде предстанет перед ними, если рискнёт сейчас туда направиться. Поэтому, вежливо улыбнувшись, он сообщил тёте, что немного погуляет по саду, так как его костюм не предусмотрен для контакта с животными, и очень легко пачкается. В саду было тихо, спокойно, и очень приятно пахло, сухой листвой вперемешку с ароматом поздних цветов. Томас прикрывал глаза в наслаждении, вдыхая этот запах, и чувствуя некое подобие умиротворения. Которое продлилось, как и следовало ожидать, недолго. Где-то в глубине души Хиддлстон предполагал, что случится что-нибудь, что помешает ему побыть наедине с собой и своими мыслями. Но он почему-то думал, что всё дело будет в том, что гости приедут раньше. Чего он никак не ожидал, так это ощутить чьи-то сильные руки, обвившие сзади его талию, да прижавшееся к нему горячее тело. На то, чтобы понять, кто это, Томасу потребовалось меньше десяти секунд. Он словно всей кожей чувствовал этого человека, и это бесило и волновало одновременно. — Ваша Светлость тяготеет к природе? — раздался томный голос у самого уха графа. Постаравшись совладать с нахлынувшими на него эмоциями, вызванными одним только тёплым дыханием, которое он ощущал на своей коже, Томас ответил. — Если ты ещё раз назовёшь меня «Ваша Светлость», я тебя придушу, даю слово, — и хотя его голос подрагивал, у юноши получилось прозвучать довольно убедительно. Но, разумеется, не для Джереми, тихо хохотнувшего в ответ. — Сомневаюсь, что у тебя хватит духу лишить кого-то жизни. Тем более меня. Ты ведь, — в этот момент Хиддлстон почувствовал, как рука конюха скользнула по его торсу вниз и уверенно легла на пах, пальцы слегка сжали возбужденный член, вынуждая Томаса залиться краской, — безумно хочешь меня. Хочешь, чтобы я вбивался в твою узкую попку, заставляя стонать, как портовую шлюшку и кончать снова и снова. — Прошу тебя, заткнись… — вымученно простонал Томас, чувствуя, что ещё пара подобных реплик и несколько движений длинных пальцев на его плоти, скрытой под плотной тканью брюк, и ему придётся эти самые брюки менять. Было бы просто унижением так постыдно спустить от совершенно невинных ненавязчивых ласк. К его удивлению, Джереми остановился и убрал руку с его паха, чему юноша был несказанно рад. Однако через мгновение он ощутил прикосновение губ к своему уху. А потом услышал обволакивающий шёпот: — Сегодня в полночь, комната в правом крыле дома на первом этаже. Я буду ждать тебя. Томас, — мурашки пробежали по спине Хиддлстона от того, насколько сексуально прозвучало его собственное имя из уст этого чёртового соблазнителя. А потом всё в один момент исчезло, и его дыхание, и его руки на талии, и тепло его тела, словно испарилось, как по волшебству. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, Томас не обнаружил никого. Он снова был в саду один. Но уши, как и щёки, до сих пор горели от тех развратных слов и касаний, которыми Джереми одарил его всего минуту назад. Теперь же он улыбался, как последний идиот, с каким-то детским восторгом, но в то же время страхом, осознавая то, что сказал ему конюх. И то, что он всерьёз позвал его к себе сегодня ночью… Именно за такими размышлениями его и застала баронесса. Впрочем, она, само собой, не могла даже предположить, о чём думает его горячо любимый племянник, иначе уже давно бы почила с миром от разрыва сердца. Томас разве что не подпрыгнул на месте, когда услышал за спиной вкрадчивый голос своей тётушки. — Почему ты до сих пор здесь, Томас? Гости уже прибыли, все ждут только тебя. Извинившись перед женщиной, Хиддлстон последовал за ней к особняку, уже полностью погруженный в предвкушение предстоящей ночи. Но следующие несколько часов оказались для юноши настоящим испытанием, если не сказать пыткой. Только завидев его на пороге гостиной, где был накрыт поистине великолепный стол, подруги его тётушки тут же буквально завалили его вопросами, комплиментами, охами и ахами. Как он вырос, как он возмужал, похорошел и теперь стал действительно похож на графа. Во всей этой ситуации радовало Томаса то, что эти женщины были в достаточно почтенном возрасте, чтобы повставать со своих мест и начать его общупывать со всех сторон, иначе они бы так и поступили, ему это чутьё подсказывало. Хотя нельзя было сказать, что этот факт был огромным облегчением, потому что гостьи и на словах умудрились замучить его так, что он готов был уже вслух молиться господу, лишь бы этот вечер поскорей закончился. И это ещё не говоря о том, что каждая из сидевших рядом с ним дам пыталась подложить ему на тарелку ещё одну порцию чего-нибудь, потому что «ты такой худенький, тебя скоро ветром будет уносить». И юный граф, кажется, дюжину раз за вечер пообещал себе, что больше он никогда на день рождения тёти не приедет, свои нервы, как ни крути, были ему дороже. В конце концов, когда сил терпеть общество подруг баронессы, да и самой баронессы, чего уж греха таить, не осталось, Томас, под предлогом головной боли, смог всё-таки удрать к себе в комнату. Разумеется, не избежав пары комментариев на тему того, что нынешняя лондонская молодёжь живёт слишком развязно и не спит по ночам, поэтому и начинается головная боль. Юноше пришлось робко кивнуть в знак согласия, хотя ему безумно хотелось парировать, сказав, что ни одна бессонная ночь не сможет утомить так, как пара часов в их «светском обществе». Но предпочёл промолчать во избежание конфликта, который сейчас был совершенно ни к чему. Едва оказавшись за закрытой дверью спальни, Томас не смог сдержать вздоха облегчения. Он чувствовал себя так, словно из него высосали все соки, и на мгновенье даже подумал, что подруги его тётушки не иначе как вампирши, питающиеся жизненной силой тех, кто моложе их. Эта ассоциация вызвала у него нервный смешок, а вот последующий взгляд на большие настенные часы — уже истерический. Было одиннадцать вечера. А это означало только одно — парню надо решить, кидаться в этот омут с именем Джереми, или же, собрав в кулак остатки самообладания, пересидеть назначенное время в своей комнате, а на следующее же утро удрать обратно в безопасный Лондон. Слишком большими нервами обходится ему эта треклятая поездка, мрачно подумал Томас. И принял для себя решение — никуда он не пойдёт. В конце концов, он не шлюха, чтобы лететь по первому зову, тем более, к конюху, невероятному хаму и мужлану, для которого всё это — наверняка просто развлечение на один раз. Для юного графа это было неприемлемо. Поэтому он сел на кровать, стараясь устроиться поудобнее, и устремил взор на часы, начиная буквально отсчитывать по минутам время до полуночи. Воображение же, как по заказу, начало подкидывать ему разнообразные картинки, главным героем в которых, разумеется, был Джереми. Разумеется, без рубахи и с растрепанными каштановыми волосами. Помимо этого, фантазия рисовала яркие, почти осязаемые сцены того, что могло бы происходить между ним и Томасом, детализированные до мелочей. И Томас, видит Бог, завыл бы от отчаянного желания, чтобы каждая из этих мелочей воплотилась в жизнь, если бы не его воспитание, которое заставляло из последних сил держать себя в руках. Вряд ли чуть позднее он сможет объяснить баронессе и её гостям, что за странные звуки доносились из этой части особняка. И молился о том, чтобы выдержка не подвела его, несмотря на то, что он был буквально в шаге от фиаско собственных моральных принципов, ведь тело так же, как и разум, а может быть, даже сильнее, желало оказаться разложенным на узкой кровати с неудобным матрасом, под сильным горячим телом Джереми. Когда до назначенного часа Икс оставалось чуть больше двух минут, юный граф сорвался. Он честно, изо всех сил пытался, ведя мысленный диалог с самим собой, убедить себя, что он выше похоти и плотских страстей, что ему совершенно неинтересно, каково это — ощущать прикосновения другого мужчины на своей коже, что он, в конце концов, имеет достаточно самоуважения, чтобы не пасть перед убойным физическим притяжением клятого конюха. Но всё это пошло прахом, когда в голове, словно молния, сверкнула мысль: «А почему бы и нет?». Все усилия выдержать это маленькое личное испытание, были приложены зря, а непонятно откуда взявшаяся решительность лишь подлила масла в огонь. Чего ему бояться, начал размышлять Томас, буквально через пару дней он уедет из этого огромного дома обратно в Лондон, где в скором времени сможет позабыть о деталях своего небольшого приключения. Но сегодня он может в полной мере насладиться тем, что само идёт ему в руки. Даже если в этот раз он будет ведомым, а не ведущим. В конце концов, Джереми добился своего. Поэтому, когда большие часы в гостиной пробили полночь, а гости уже разъехались по домам, Хиддлстон покинул свою комнату, на дрожащих ногах направляясь в правое крыло особняка. Этот путь показался ему вечностью, а сердце с каждым новым шагом билось всё быстрее, грозясь вырваться из грудной клетки. Никогда до этого Томас так не паниковал перед встречей с кем-либо. Да, у него были интрижки на одну ночь, с девицами как и из его круга, так и с теми, кто стоял на ступень, а то и на две, ниже. Но это был первый и, скорее всего, единственный, для него раз, когда он сдался под напором мужчины. Да, не один мужчина проявлял к нему интерес в Лондоне, потому как мало кто мог устоять перед природной красотой и бездной обаяния юного графа. Сам же Томас воспринимал такие связи как нечто неправильное, порочное и отвратительное. И вот, по иронии судьбы, теперь он сам хочет, чтобы его уложили на спину и взяли, властно и, возможно, даже грубо, не давая шанса на бегство. Оказавшись перед нужной дверью, Томас нервно сглотнул, зачем-то поправляя ворот рубашки, и тихо постучал, ожидая услышать «Войдите» или что-то подобное этому, в связи с этим для него полной неожиданностью было, когда дверь резко распахнулась настежь, а на пороге возник Джереми, словно только что материализовавшийся из его фантазий — без рубахи, только волосы были заколоты в хвост. Тонкие губы мужчины изогнулись в довольной ухмылке, словно он ни секунды не сомневался, что Томас придёт к нему сегодня. Ничего не говоря, Джереми отступил назад, освобождая проём, давая возможность войти. Еле сдерживая дрожь в коленях, Томас вошёл в комнату, тут же начиная осматриваться, чтобы хоть как-то отвлечься от факта, что за его спиной сейчас стоит мужчина, которому он решил по собственной воле отдаться. Негромкий хлопок двери прозвучал в тишине, как выстрел, и Хиддлстон непроизвольно вздрогнул, но не обернулся. В сущности, он не знал, что делать и что говорить сейчас, ситуация, в которой он оказался, была слишком пикантной, да и Джереми, всё ещё стоявший у него за спиной, не торопился предпринимать что-то первым, словно ожидая этого шага от Томаса. Юноше пришлось сконцентрировать всё своё внимание на скромном интерьере комнаты прислуги. Небольшой шкаф для одежды у одной стены, узкая кровать с чистым постельным бельём у противоположной стены, прямо под окном, маленький столик рядом. И пара чемоданов недалеко от двери. Ничего примечательного. Однако Томас понимал, что нужно хоть как-то попытаться разрядить обстановку, в противном случае, он просто сбежит отсюда, и скорее всего, через окно. — Тут довольно уютно, — неуверенно проговорил он, тут же мысленно давая себе по лбу за самую глупую фразу, которую только можно было сказать в такой момент. Но сказанного не воротишь, поэтому пришлось сделать вид, что всё идёт по плану. Юноша хотел добавить ещё что-то, но язык будто присох к нёбу, когда Джереми неожиданно обнял его со спины за талию, зарываясь лицом в его волосы. Вдоль позвоночника пробежали мурашки, а жар чужого тела, ощущавшийся даже через одежду, спровоцировал совершенно предсказуемую ответную реакцию тела. — Ваша Светлость оказался непредсказуемым, — в голосе послышалась беззлобная усмешка. — Я до последнего сомневался, что тебе хватит смелости прийти сюда, — Томас хотел машинально спросить «Почему?», но вовремя прикусил язык. Это и так было слишком очевидно. — Оттого и результат слаще. Повернись, — мужчина отпустил его, давая возможность развернуться к нему лицом. Томас поймал себя на мысли, что ему страшно встречаться сейчас взглядом с Джереми, хотя не понимал, почему именно, но решил идти до конца, теперь у него не было вариантов. И лишь когда граф повернулся, то понял, что его пугало — мужчина смотрел на него с нескрываемым желанием, даже похотью, и не делая ни единой попытки придать своему взору хотя бы толику безразличия. А потом Джереми резко подался вперёд, не давая Томасу ни мгновенья на осознание происходящего, и впился губами в его губы, затягивая в головокружительный поцелуй, дорвавшись наконец, до того, кого он хотел все эти дни, с самой первой встречи в загоне для лошадей. Но для него было бы слишком просто заявлять о своих намерениях сразу и напрямую, подобные шаги были не в его правилах. Тем более при учете того, что юный граф с первого взгляда производил впечатление сноба, смотрящего на людей низших сословий сверху вниз с презрением. На деле всё оказалось куда занимательнее и, что скрывать, привлекательнее. Для мужчины было приятным удивлением поведение Томаса сейчас, его податливость, неподдельная охота, с которой он отвечал на поцелуй, пытаясь бесцеремонно скользнуть языком ему в рот, прикусывал губы и с каждой секундой словно распалялся ещё больше, открывая потаённую сторону своей натуры, пылкую, лишённую всякого стыда и приверженности общественной морали. Джереми мог бы поспорить, что в своей лондонской жизни этот юноша был ловеласом и любителем насладиться женскими прелестями сполна, но он никогда не отвечал на поползновения со стороны мужчин, а в том, что они были, конюх не имел никаких сомнений. Осознание того, что он первый, кому удалось добиться от воспитанного чопорного графа таких откровенных проявлений эмоций и желаний, заставляло против воли улыбаться в приоткрытые тонкие губы и сильнее прижимать к себе жаждущее тело, обхватив руками узкую талию. Почувствовав чужое колено, что упёрлось ему между ног, Томас неожиданно даже для себя прервал поцелуй и, запрокинув голову, застонал, в следующую секунду испуганно прикрывая рот рукой. Даже не зная, чего он испугался больше — того, что его могли услышать слуги, которые наверняка уже легли спать, или того, что Джереми будет потешаться над подобной его реакцией. Однако ни первого, ни второго не случилось. Вместо этого конюх, изогнув губы в довольной до неприличия улыбке, начал надвигаться на Хиддлстона, настойчиво подталкивая его в сторону кровати. Вероятно, юноша ожидал, что расстояние до неё окажется больше, чем было на самом деле, а потому был совершенно не готов к тому, чтобы внезапно натолкнуться на неё ногами, и, не удержав равновесие, рухнул на спину. Сообразить, что к чему у него не было даже шанса, уже через мгновение Джереми опустился сверху, снова втягивая в поцелуй. На короткий миг Томаса снова обуял страх, а в голове возник вопрос «Зачем я это делаю?», и он попытался, — вяло, стоит заметить, — оттолкнуть конюха от себя, но тот пресёк все попытки на корню, заводя руки юноши ему за голову и прижимая его запястья к постели одной своей рукой. Граф думал о том, что не стоило приходить сюда в одной только белоснежной рубашке, оставляя пиджак в своей комнате. Сейчас он чувствовал себя как никогда открытым перед человеком, которого едва знает, но хочет так сильно, что в глазах темнеет. Джереми, наоборот, был нескрываемо доволен тем, что желанное тело от него отделяет лишь тонкий слой хлопка, сквозь который сейчас так развратно просвечивают темные соски. И мужчина не смог отказать себе в удовольствии свободной рукой издевательски медленно расстегнуть все до единой маленькие пуговицы на рубашке, а затем раздвинуть ее полы в стороны и сполна насладиться открывшимся видом. А ещё тем, что Томас, проследив за взглядом мужчины, покраснел, смущенно отворачиваясь. Хотелось немного помучить его, заставить озвучить свои низменные желания вслух, а потому конюх снова прижался коленом к его паху, отчётливо ощущая его возбуждение. — Я ещё ничего не сделал толком, а Ваша Светлость уже почти обезумел от желания, — поддразнил он, вынуждая Томаса резко распахнуть глаза и воззриться на него с недовольством. — Уже сто раз я требовал, чтобы ты прекратил так называть меня, — проговорил он, стараясь сохранять возмущённое лицо вопреки собственным ощущениям. — А как прикажешь тебя называть тогда? — Джереми лукаво улыбнулся, сжимая между пальцами мгновенно ставший чувствительным сосок. — Том… — юноша запнулся на полуслове от ненавязчивой, но такой интимной ласки. — Томас… — Как пожелаешь, Томас, — всё ещё улыбаясь, мужчина произнёс его имя протяжно, почти нараспев, словно только что узнал его и хотел распробовать. А потом посмотрел ему прямо в глаза взглядом, исполненным похоти, которую было уже невозможно скрыть. — Ты ведь никогда раньше не делил постель с мужчиной? — в вопросе не звучало и толики интереса, для Джереми это была скорее просто констатация факта. А вот юный граф в ответ на эти слова, ничуть не смутившись, что было удивительно для него, ведь в подобной ситуации он действительно оказался впервые, презрительно фыркнул. — И сколько ещё дурацких вопросов прозвучит сегодняшней ночью? — конюх засмеялся, наблюдая за тем, как Томас смотрит на него исподлобья таким взором, будто собрался прожечь в нём дыру. Затем склонился к лицу юноши, так, что они соприкоснулись кончиками носов, и произнёс полу-шепотом: — Сейчас ты куда привлекательнее, в своей дерзости, чем когда изображаешь недотрогу и сноба, — он мимолётно чмокнул Хиддлстона в губы, не давая увлечь себя более глубоким поцелуем, и опустился ниже, прикусывая бледную кожу шеи. Томас, снова не отдавая себе в этом отчёт, издал стон, но на этот раз сдерживаться ему не захотелось. Не сказать, что он не представлял себе, как всё будет происходить сегодняшней ночью, наоборот, он нарисовал в голове множество ярких картин, почти физически ощущая каждое воображаемое властное прикосновение, почти лишенное нежности. Но даже невзирая на это, поведение этого мужчины было неожиданным. То, как Джереми трогал его, сжимая пальцами кожу, оставлял на животе мокрые грубые поцелуи, прикусывая до боли, как несдержанно и даже остервенело раздевал его, едва ли не разрывая брюки графа. Томас оказался прав, конюх был настоящим мужланом, неотесанным и невоспитанным, не знающим цену ни дорогой одежде, ни принципам воспитанного человека. Его волосы пахли сеном и осенью, а кожа на ладонях была грубой, не чета его собственным холёным рукам, никогда не знавшим настоящего труда, и в любой другой ситуации юноша просто прошёл бы мимо него, не удостоив даже взгляда. Но сейчас каждая черта его лица, его сильные руки, его хриплые смешки в ответ на стоны, даже запах сена от волос возбуждали так, что в глазах темнело, а тело почти не слушалось, готовое отдаться без остатка. Полностью избавив Томаса от одежды, Джереми отклонился от него, чтобы с нескрываемым удовольствием рассмотреть его, абсолютно голого, распластанного на его постели. Юношу это невероятно смутило, и он попытался прикрыть руками возбужденный член, но конюх резким движением перехватил его руки и прижал их к кровати, довольно ухмыляясь. — Поздновато для стеснения, Томас, тебе не кажется? — вполголоса спросил он, опускаясь сверху, накрывая графа своим телом, прикрывая глаза и прикусывая губу, соприкасаясь с разгоряченной, почти по-девичьи мягкой кожей. Увидев, что Томас собирается что-то ответить, мужчина решил пресечь все эти попытки на корню, целуя его. Просунув руку между плотно прижавшимися друг к другу телами, он обхватил напряженную плоть юноши, начиная медленно двигать пальцами по всей длине. Тонкие губы, так умело целующие его, не давали ни единому стону сорваться с губ Томаса, а рука, с каждой минутой двигавшаяся быстрее, всё больше лишала рассудка. Он умел держать себя в руках почти мастерски во время секса, оттягивая момент экстаза насколько это было возможно, позволяя партнёрше сполна насладиться им. Теперь же он понял, что весь его опыт и всё приключения пикантного характера не играют никакой роли и не имеют ни малейшего значения сейчас, потому что Джереми одной только рукой доводил его до такого состояния, что он был готов позорно спустить в любую секунду. И когда юноша почувствовал, что неизбежный момент развязки непозволительно близко, он, больше инстинктивно, чем осознанно, обхватил тонкими пальцами запястье конюха, вынуждая его остановиться. Тот поднял глаза, и во взгляде его не было ни намёка не удивление — этот дьявол во плоти прекрасно понимал, почему Томас не дал ему продолжить. — Что такое, Ваша Светлость? Что-то не так? — в глазах словно плясали языки пламени, а взор был чуть-чуть насмешливым, дерзким и вызывающим. Джереми хотелось услышать из уст графа, почему он удерживает его руку, не позволяя двигать ей. Томас же на этот раз не обратил никакого внимания на очередное формальное обращение, которым мужчина пользовался исключительно потому, что ему нравилась ответная реакция на него. Он лишь отвёл взгляд, покраснев, и пробормотал: — Если ты продолжишь, я не выдержу. Было очевидно, что ему крайне неловко признавать эту свою слабость, возможно, в юноше бушевала сейчас даже злость на себя, но для Джереми эти слова были лучшим комплиментом и доказательством того, что он всё делает правильно. И просто обязан довести начатое до конца. Томас был на грани реальности, когда его ухо опалило горячее дыхание мужчины. — Тогда, право, не стоит заставлять Вас сдерживаться, — проговорил вполголоса Джереми, коснувшись кончиком языка мочки уха, срывая с губ любовника стон, — Вы ведь хотите этого ничуть не меньше меня, — в этой фразе не было ни вопросительной интонации, ни тени сомнения. Он просто констатировал факт, а Томас безмолвно признавал его, снова встречаясь с мужчиной взглядом. Он отпустил руку Джереми, давая ему полную свободу действий, позволяя делать с собой всё, что он захочет, ожидая, что конюх продолжит ласку, но то, что случилось через пару мгновений, просто выбило почву из-под ног. Одарив его откровенной ухмылкой, конюх, поразительно грациозно, скользнул вниз по его телу, оказываясь лицом на уровне паха. Томас не успел предпринять даже попытки сопротивления, хотя подсознательно уже понял, что к чему, потому что Джереми предпочёл не медлить, обхватывая губами напряжённую горячую плоть и вбирая её в рот почти до основания. Мысли, если какие-то и оставались в голове графа, вылетели в ту же секунду, а по всему телу прокатилась неконтролируемая волна наслаждения, вынуждая закрыть глаза и застонать, запрокинув голову. А ещё вцепиться пальцами в жёсткие волосы мужчины, который сейчас так искусно (и для него это явно не впервые), удовлетворял его ртом. Джереми не собирался издеваться над извивавшимся под ним парнем, равно как и оттягивать момент развязки, наоборот, ему хотелось побыстрее довести Томаса до оргазма, яркого и умопомрачительного достаточно, чтобы он действительно позволил делать с собой всё, что душе угодно. Ощущения были слишком восхитительными и так непохожими на те, которые обычно дарили девушки, бывавшие в его постели. Они всегда осторожничали и боялись сделать что-то не так ему, или навредить себе, если возьмут слишком глубоко или случайно пустят в ход зубы. В действиях Джереми не было ни капли сомнений или неуверенности. Он отсасывал со страстью, словно ему это нравилось даже больше, чем Томасу, готовому потерять сознание от жара, охватившего его тело и сосредоточившегося внизу живота, и от желания, чтобы эта пытка одновременно как можно быстрее закончилась и продолжалась бесконечно. Однако тело было совершенно категорично в выборе, будучи не в силах сопротивляться возбуждению, достигнувшему критической точки. Юноша даже не понял сначала, что этот, полный отчаянного наслаждения, стон принадлежит ему. Он словно потерял ориентацию во времени и пространстве на несколько секунд, пока по телу один за другим проходили разряды удовольствия, заставлявшие поджиматься пальцы ног. Зрение помутилось на пару мгновений, а способность трезво мыслить вернулась к нему лишь тогда, когда он увидел прямо перед собой довольное до крайней степени лицо конюха. Увидев на его припухших ярко-алых сейчас губах белёсые капли, Томас неосознанно покраснел, потому что это зрелище представляло собой нечто до одурения развратное, но вместе с тем и притягательное в своей откровенности. Наблюдая за разомлевшим юношей, Джереми ухмыльнулся, облизывая губы, получая в ответ слишком громкий вздох, вырвавшийся, возможно, против воли Томаса. Ему льстило то, что он довёл этого спесивого мальчишку до подобного состояния, даже не перейдя к главному блюду сегодняшней ночи. Медлить с которым он совершенно не собирался. — Повернись на бок, — выдохнул он почти в самые губы юноши, а потом добавил, — лицом ко мне. Юный граф, всё ещё ошалелый немного от пережитого удовольствия, не стал даже пытаться анализировать и интересоваться тем, зачем Джереми просит его об этом. Сейчас он чувствовал себя словно глина в руках умелого гончара, позволяя творить с собой всё, что он пожелает. И почему-то ему не казалось это неправильным или противоестественным, наоборот, всё было до одури гармонично, так, как должно быть. Погрузившись в собственные мысли, Томас не заметил, как конюх взял с пола небольшой полупрозрачный флакончик и, открыв его, вылил вязкую субстанцию себе на пальцы. Однако, стоило ему уловить знакомый запах, он тут же вернулся в реальность. — Оливковое масло? — с лёгким налётом удивления спросил он, принюхиваясь, а потом и рассматривая пузырёк в руке Джереми. Получив в ответ утвердительный кивок, он неожиданно даже для себя усмехнулся, — и откуда оно у тебя? Неужели жалование конюха позволяет покупать его? Губы мужчины растянулись в хитрой улыбке. — Я посчитал, что ничего страшного не случится, если я позаимствую пару пузырьков у госпожи баронессы. — Ты что, украл его? — изумился граф. — Ты воруешь у моей тётушки, которая даёт тебе работу? — в нём снова начала подниматься волна возмущения, когда улыбка на губах конюха стала ещё шире. — Всё-таки ты невоспитанный, наглый, невежественный…. — Томас замолчал на полуслове, ощутив, как скользкие и мягкие от масла пальцы касаются его между ягодиц. — Ты…. Что ты делаешь?.. — То, чего ты хотел всё время с мгновения нашего знакомства, — юноша нервно сглотнул, понимая, что идти на попятную уже поздно. Да и что скрывать, он ведь и вправду хотел этого до звёздочек перед глазами. Но менее страшно от этого не становилось. — Ты действительно никогда не был с мужчиной? — Томас прищурился, словно негласно напоминая, что уже отвечал на этот вопрос некоторое время назад. Джереми ухмыльнулся. — Ох, Ваша Светлость, тебя ожидает очень приятный сюрприз. А теперь, — Джереми вновь сократил расстояние между их лицами до минимально возможного, и, мимолётно коснувшись кончиком языка чужих губ, прошептал, — будь хорошим мальчиком и подтяни ногу к животу. Судорожно выдохнув, Томас сделал то, что ему было сказано, а в следующее мгновенье тихо ойкнул, чувствуя, как в его тело проскальзывает палец. Пожалуй, это было самое странное ощущение, которое ему доводилось испытывать за свои любовные приключения, но, к собственному стыду, он не нашёл в нём ничего неприятного и, тем более, болезненного. Вероятно, во многом потому, что мужчина был удивительно осторожен, что шло полностью вразрез с тем образом, который он являл графу все эти дни. Он двигал пальцем аккуратно, иногда прокручивая его, насколько было возможно, а Томас с каждой секундой все больше наслаждался этими ощущениями. И даже не заметил, как к одному пальцу добавился второй. На этот раз боль дала о себе знать, и юноша поморщился, однако, и этот дискомфорт прошёл довольно быстро, а удовольствие только усилилось. Он, не осознавая того, покусывал губы и жмурился, а дыхание всё чаще сбивалось. Джереми, наблюдавший за ним всё это время, удовлетворённо улыбался, уже предвкушая, как юный граф будет извиваться под ним и требовать ещё. Впрочем, для последнего нужно было сделать всего ничего — ввести пальцы чуть глубже и согнуть их. И когда он сделал это, Томаса едва не подбросило на кровати, а из горла вырвался такой стон, что у конюха поджилки затряслись от возбуждения. — Что… Что это было?.. — потрясённо спросил юноша, широко распахнув глаза и внимательно рассматривая лицо Джереми, словно в нём хранился ответ на вопрос. — Это было только начало того, что тебя ожидает сегодняшней ночью, Томас, — лукаво улыбнулся мужчина, повторяя действия и получая ещё один потрясающий стон. Ему было всё труднее сдерживать себя с каждым мгновением, от ощущения жара и узости, обхвативших его пальцы, от того, как юноша стонал и впивался ногтями в собственное колено буквально мутился рассудок. Джереми не хватило терпения даже на то, чтобы полностью избавиться от штанов, трясущимися руками он развязал шнурок, приспуская их так, чтобы высвободить истекающую смазкой плоть. Разомлевший Томас не высказал ни единого возражения, когда его довольно резко перевернули на спину. Смазав себя достаточным количеством масла, мужчина перехватил юного графа под колени, почти складывая его пополам, и направил член в разработанное отверстие. У Томаса перехватило дыхание от взрывной смеси ощущений, охвативших его, когда Джереми вошёл в него — боль, страх, возбуждение, восторг и удовольствие. Он не мог даже разграничить, где заканчивалось одно и начиналось другое, все эти чувства слились воедино, заставляя сжимать пальцами простыни, зажмуриваться до белых пятен перед глазами и, не отдавая себе отчёта, подаваться бёдрами навстречу. Джереми действительно оказался искусным любовником, и в реальности чувствовать его напряженную плоть внутри себя было несравнимо ни с одной фантазией, которыми Томас тешил себя все эти дни. Он разрывался между желанием стиснуть зубы и не издавать ни звука и желанием кричать во весь голос от накрывавшего его удовольствия. Вытянув руки, он обхватил конюха за плечи и силой привлёк к себе, целуя его, откровенно и развратно — так, как, пожалуй, ещё никогда в жизни никого не позволял себе целовать. С этим мужчиной можно было всё. Он впивался ногтями в мускулистые руки Джереми, оставляя на коже алеющие следы, вылизывал его шею, а после подставляя свою под не менее бесстыдные прикосновения жадного языка, обхватывал руками его ягодицы, буквально вынуждая двигаться быстрее и глубже. И мужчине это несказанно нравилось. Он добился своего. Он сорвал эту ледяную, совершенно не подходившую Томасу, маску чопорности и высокомерия, заставляя его проявить свою истинную натуру — страстную и ненасытную. Юноше хватило всего нескольких прикосновений чужих пальцев к члену, чтобы испытать такой оргазм, на фоне которого предыдущий потерял все свои краски. В какой-то момент Томасу показалось, что он теряет сознание. А от ощущения горячей вязкой жидкости внутри закружилась голова. Всё тело наполнила приятная нега, мышцы сладко ныли, а чувство переполнявшей эйфории заставляло улыбаться самой глупой улыбкой из возможных. Юноша и сам не заметил, как выдохнул томное «Хочу ещё». Зато Джереми прекрасного его расслышал. И не сдержал довольной ухмылки. Они заснули, когда за окном уже забрезжил рассвет, за пару часов до того, как Джереми нужно быть полностью готовым к исполнению своих обязанностей. Но их сон продлился недолго, потому как Томас вдруг осознал, что прислуга может застать их в любой момент, в положении, которое потом невозможно будет оправдать ничем — голыми, на скомканных, кое-где порванных простынях, перепачканными спермой, в комнате, насквозь пропахшей развратом. Поэтому граф не нашёл ничего лучше, кроме как аккуратно высвободиться из объятий Джереми и соскользнуть с кровати, которая в ответ жалобно скрипнула. Прошедшая ночь давала о себе знать. Как впрочем, и Томас в полной мере ощутил её последствия, стоило ему оказаться на ногах. Всё тело ломило, мышцы ныли, а между ягодиц ужасно саднило. Но ни одно из этих, неприятных, ощущений, не могло заставить юношу пожалеть о случившемся. Он не мог не признать, что ничего лучше в своей жизни не испытывал. А ещё, что это обязательно нужно будет повторить. И не один раз. Ускользнуть незаметно у него не получилось. Едва юный граф сделал шаг к двери, он услышал за своей спиной сонный голос: — Ваша Светлость выжала из меня все соки, а теперь убегает? Нехорошо. Не сдержав тихого смеха, Томас повернулся и сел на корточки рядом с кроватью, заглядывая в лицо Джереми. — Наша Светлость просто не хочет, чтобы нас с тобой застукали. И лишили тебя работы, а меня… Даже подумать страшно, что будет со мной после этого, — он театрально прикрыл лицо рукой, вызывая тихий смешок Джереми. — Странно, что ты об этом не думал, когда стонал во весь голос. Но, как скажешь, твои доводы принимаются. Но… Это не значит, что сегодня в полночь тебя здесь не будет. От этой фразы у Томаса задрожали колени. Услышать её было невыносимо приятно, а разум уже погрузился в предвкушение сегодняшней ночи. Слишком робко после того, что между ними произошло, юноша поцеловал конюха в губы, после чего спешно покинул комнату. А по дороге до своей спальни Томас твёрдо решил для себя, что ничего страшного без него в Лондоне не случится, если он задержится у тёти ещё на несколько дней.