Старый смотритель.

Оставь же парус воли бурной Чужой, а не своей судьбе: Еще не раз в тиши лазурной Я буду плакать о тебе. А.Блок

Я хочу рассказать вам об одном человеке. Наша встреча была случайной, а знакомство мимолетным, и все же, в моей памяти он оставил глубокий отпечаток. Мы повстречались, когда в моей жизни было не все гладко. Работа над новой книгой не шла, и в голове был полный беспорядок. Устроив себе внеплановый отпуск, я сбежал от проблем на остров на самом краю страны, настолько маленький, что его с трудом можно было отыскать на карте мира. Я запутался в жизни, я искал чего-то, но не имел ни малейшего представления, что же это должно быть. Все началось пасмурным утром, когда море взволнованно пенилось и с шипением бросалось на берег так, будто хотело накрыть весь остров своими всеобъятными волнами и забрать его в свои глубины. Решив осмотреться, я пошел прогуляться и для начала взял курс на маяк – единственную достопримечательность острова. Издали казавшийся маленьким и незначительным, маяк вырастал с каждым моим шагом и невольно тревожил в душе чувства, о существовании которых я даже не подозревал. Маяк казался мне воплощением романтики, возможно, символом всего моего путешествия. Это была не просто башня, но луч света, прокладывающий кораблям путь во мраке, одинокий воин, отважно противостоящий холодному ветру и суровому натиску волн, выигрывающий сражение раз за разом – все это вызывало неуемную дрожь в моем больном романтикой теле. Спускался на берег я, восторженно запрокинув голову, - маяк выглядел внушительнее на фоне темно-серых туч. Рядом с ним, под этим небом создавалось впечатление, что я попал на лист с пейзажем, выполненным в карандаше. Волны шумно слизывали песок с берега, накатывая и так же быстро отступая назад, прохладный ветер ерошил волосы; из-за своей рубашки, края которой порхали на ветру, я чувствовал себя нелепой двуногой птицей и настолько погрузился в океан собственных фантазий, что совершенно не заметил на себе чей-то взгляд. И только поумерив пыл, обнаружил, что за мной с интересом наблюдает пожилой мужчина. Он сидел ярдах в семи от меня на самодельной скамейке, грубо сколоченной из старых досок, а у ног его устроился мохнатый черно-белый пес. Старик был тепло одет – свитер, поверх него кожаная куртка – уже потрескавшаяся и потертая временем, - а из-под нее виднелся угол незаправленной клетчатой рубашки. Я подошел ближе, пес встрепенулся, открыл свои умные карие глаза и уставился на меня, молчаливо оскалившись. - Она не укусит, - успокоил мужчина. – Лежать, Бетси, лежать. Голос его казался изношенным и сиплым, как и весь его вид. Я опустился на колено и протянул собаке руку. Та подозрительно принюхалась и нехотя позволила потрепать себя за ухом. - Давно приехал? - Два дня назад. Не успел я озвучить вопрос, возникший в моей голове, как ответ пришел сам собой: - Новые лица здесь редкость. Мы замолчали. Я поднялся, чтобы отряхнуть песок с колен, а Бетси затрясла головой, да так, что захлопали уши. - Любуешься морем? – снова спросил старик. Не заподозрив никакого подвоха, я совершенно честно ответил, что в городе нечасто встретишь подобные пейзажи, тем более что работа моя в основном была бумажной. Старик почему-то усмехнулся и закрыл лежавшую на коленях тетрадь, накрыв ее руками. А руки были исключительные - рабочие, мозолистые. Впервые я видел такие руки: их бороздили бесчисленные морщины и опоясывала сеть вен и сосудиков, которые просматривались сквозь кожу так четко, будто она была прозрачной. - Я здесь смотритель, - прервав мои размышления, он кивнул на маяк, - не стесняйся заходить. Не успел я раскрыть рта, а он уже поднялся и неспешным шагом, чуть прихрамывая, двинулся прочь; чуть помедлив, собака засеменила за ним. Проводив взглядом странную парочку, я тоже собрался уходить и бросил последний взгляд в сторону моря: горизонт хмурился, и там, в темно-синей дали, вслед за вспышкой света послышался глухой рык надвигающегося шторма. К ночи разыгралась гроза. Я слушал, как волны бьются о берег, как стучит дождь по окнам и тонким стенам домика, капает сквозь дырявую крышу в подставленные ведра, тазы и кастрюли. Не сумев заснуть, я лежал и думал о старике-смотрителе, который почему-то не шел из моей головы. Я поднялся с постели и подошел к окну. Пару минут я тщетно пытался разглядеть что-нибудь за стеклом, кроме непостоянного света с маяка, пробивавшегося сквозь непогоду. Подушка пахла сыростью и плесенью, и, отбросив ее в сторону, я лег на спину, подложив под голову локоть. В то мгновение я еще не знал, за какими ответами ехал в эту богом забытую глушь, но уже догадывался, кто мне их предоставит. Твердо уверившись в этой мысли, я, наконец, провалился в сон, утомленный предвкушением разговора. Следующее утро тоже не выдалось солнечным и встретило меня унылой промозглостью. Не падая духом, я за пару минут проглотил свой завтрак, наспех собрал вещи – старенький диктофон, блокнот и пару карандашей, и, выведав у хозяйки дома, где собирается местный народ, бодро направился в указанный паб. С местом я не ошибся, и практически сразу заметил за стойкой знакомую уже истрепанную клетчатую рубашку. В этот раз вместо куртки был видавший виды шерстяной жилет, а на стойке возле полупустой кружки пива лежала кепка, при взгляде на которую в голове почему-то всплывало слово «плешивая». Собака, будучи, как позже выяснилось, неизменным компаньоном, грызла огромную кость возле табурета. Я присел рядом и тоже взял пива. Смотритель выглядел утомленным, и морщины казались еще глубже, будто за ночь он постарел еще на десяток лет. - Тяжелая ночка? – поинтересовался я, после того как старик зевнул, щелкнув челюстью. - Не то слово, - усмехнулся смотритель, не поворачивая головы в мою сторону, и отхлебнул из кружки, смачно причмокнув. Несколько золотых капель затерялись в спутанной седой бороде. - Так чем ты, говоришь, занимаешься? – просипел он, чуть повернувшись. Я ответил, что пишу книги, и, не дожидаясь реакции, решил сразу перейти к делу. - Так какова же ваша история… - Джек, - подсказал он, заполнив мою неловкую паузу. - Джек, - закончил я. - У всех здесь есть своя история, так почему же ты думаешь, что моя интереснее, чем у других? В этот раз он глянул на меня с некоторым интересом. А я молчал, размышляя над ответом, и смотрел, как Бетси, вгрызаясь в кость, возит ее по полу. И правда, почему? - Всегда казалось, что люди, посвятившие жизнь маяку, имеют за собой какую-то историю, - наконец, ответил я. - И много смотрителей ты встречал, сынок? - Вы первый, - признался я. Он снова сипло хохотнул в бороду и сделал еще один большой глоток, осушив кружку. - Давай прогуляемся, - предложил он, и, кивнув мужчине за стойкой, натянул на голову «плешивую» кепку. Он коротко свистнул, и собака последовала за нами к выходу, останавливаясь, чтобы поймать то и дело выпадавшую из зубов кость. Какое-то время мы шли молча, пока не добрались до той самой самодельной скамейки на берегу. Джек опустился на нее и похлопал рядом с собой, приглашая присоединиться. - Так откуда же мне начать? - Как насчет с самого начала, как вы попали на маяк? Старик задумчиво цокнул. - Так ведь это же самый конец. Началось все задолго до этого, в зеленые еще годы. Я с готовностью замолчал, весь обратившись в слух, и приготовил свой блокнот. - Звали ее Элизабет, - мечтательно протянул он, - соседка с рыжими кудряшками и бесстыжими глазами. Я тогда работал в порту, а отец уходил рыбачить в море, брал меня с собой время от времени. Я казался ей серьезным работягой, в то время как все наши ровесники балбесничали, не выходя из-под родительского крыла. Она все мечтала, что когда-нибудь я куплю свою лодку и заберу ее из нашего опостылевшего городка куда-нибудь далеко, покажу мир. Он замолчал. Пауза затянулась, и когда я перевел на него взгляд, он уже задумчиво раскуривал волшебным образом появившуюся трубку. - Не купили? – рискнул спросить я. - Не показал, - выпустив изо рта облачко дыма, ответил он. – Мы поженились, когда мне только стукнуло двадцать один, ей тогда было почти двадцать. Еще дети. Семейное счастье продлилось недолго, отец вскоре умер, а в карманах стало пусто. Помощи ждать было неоткуда, и я пошел в моряки. Море меняет людей, пленяет их. Однажды попав туда, на свободу, стоя у штурвала корабля посреди неизвестности, когда вокруг тебя на тысячи километров нет ничего, кроме воды… ты просто никогда не будешь прежним, уже никогда. Оно навсегда остается в тебе и уже никуда не уходит. Всего раз, парень, стоит испытать это всего раз, и ты оставляешь там свою душу, - лицо его исказилось в гримасе боли, всего на мгновение; он продолжил почти сразу. - Концы с концами мы сводили, но корабль заплывал с каждым разом все дальше, и ждать жене приходилось все дольше. Пять лет семейной жизни, три из которых я провел в море. Я любил свою жену, ты знаешь, очень любил. И скучал по ней с той самой секунды, когда корабль начинал отчаливать, но всегда возвращался. Возвращался обратно в морские просторы, конечно. Но там, в море, меня тянуло домой. В тот, пятый год, уже на пути обратно мы попали в шторм. В такой, каких не было тогда на моей памяти. Капитана смыло за борт прямо из-за штурвала, на моих глазах. Нас занесло на скалы, из всей команды выжили трое. Я боролся за жизнь, хватался за нее буквально, цеплялся за обломки корабля и, не переставая, думал о том, что не хочу оставить свою молодую совсем жену вдовой. Утром меня вынесло на берег. Я добрался до города, отправил домой телеграмму, нашел грузовой корабль и через месяц был в родном городе. Он снова замолчал и долго курил, затягиваясь и выпуская плотные сгустки дыма. Взгляд был устремлен куда-то за горизонт, казалось, о моем присутствии старик совсем забыл, но я знал, что истории еще не конец и оказался прав. - Она не получила телеграмму или сделала вид, что не получила, - тут он пожал плечами и снова затянулся. – Открыла дверь, со счастливой улыбкой на лице, брюхатая, а потом увидела меня. Знаешь, как только увидел ее лицо, я все понял. Секунду назад румяная, она вся побледнела, а улыбка так и потекла вниз, как восковая маска. Сразу же схватилась за живот и опустила взгляд. Месяц четвертый или пятый. - Так ребенок… - непонимающе начал я. - Я пробыл в море полгода, - пояснил он, видя мое недоумение. – Не мой, да. Я переночевал в гостинице, наутро мне выдали мешок с моими пожитками. Ни оправданий, ни извинений, меня просто молча выставили за дверь собственного дома. У меня были небольшие сбережения, и я отправился скитаться по пабам. Заливал горе алкоголем и заполнял пустоту женщинами. Я делал все, чтобы забыть их обеих - и жену, и работу. Ничего не вышло, разве что я довольно быстро расстался со своими деньгами, жильем и здоровьем. Подрабатывал, где мог, чтобы не умереть с голоду, но в море больше не выходил. Много лет прошло, и однажды я просто проснулся и понял, что потерял в жизни все. И тогда я вернулся туда, где все началось, или закончилось, как больше нравится. Вернулся в город, куда меня занесло после шторма, там узнал, что смотритель одного маяка скончался и вот вскоре я был уже там. И там я уже тридцать семь лет. - И больше никогда не выходили в море? - Нет, парень, никогда. Но знаешь, что самое важное в этой истории? Я покачал головой. - Здесь я обрел смирение. Смирение – важная штука в жизни, а годы здесь тянутся целую вечность, и у тебя более чем достаточно времени, чтобы обрести его. Вскоре ты перестаешь задаваться вопросами, зачем и почему, а главное, за что. Ты просто принимаешь свою жизнь такой, как она есть, и миришься с самим собой, какой есть ты. И тогда приходит оно, спокойствие. Думаешь, я был несчастлив все эти годы? Я вижу по твоему взгляду, не отвечай. Но нет, у меня было все время на Земле, чтобы понять, что такое жизнь. Я просыпаюсь каждый день и слышу, как страсть всей моей жизни, мой старейший враг, зовет меня. Мы с ним наедине здесь, море и я. Оно было здесь задолго до моего появления и переживет еще многие и многие поколения, погубит еще сотни тысяч душ юнцов и стариков. Иногда оно пытается добраться до меня, забрать обратно, но я теперь крепко стою на ногах. Так и живем. Уже тридцать семь лет, - повторил он. - А что же семья, никого нет? – поинтересовался я. - Были в моей жизни разные женщины, их имена я вряд ли вспомню, но в памяти осталась лишь одна. - Жена? – спросил я. - Собака, - ответил Джек и любяще поскреб Бетси за ухом. Я заглянул в свой блокнот без единой записи. Старик поднялся, поправил кепку, и повернулся ко мне, смотря прямо в глаза. - Главное в жизни, понять себя. Не бежать в поисках чего-то снаружи, а просто остановиться, прислушаться к внутреннему голосу и понять самое себя. Тогда сможешь надеяться на счастье, парень, только тогда, - сказал он и, коротко свистнув собаке, зашагал к маяку, оставляя на мокром песке глубокие следы.