Рисунки.

      Вайлет подтягивает одну ногу, поджимая под себя, устраивается удобнее, размещая альбом на коленях и постукивая карандашом по подлокотнику кресла в такт играющей из колонок музыке. Быть призраком, запертым в огромном доме с такой знаменитой историей, на самом деле оказалось очень тоскливо и в какой-то степени невыносимо. Спустя несколько томительных лет Вайлет не знала, куда себя девать. Сначала переслушала все свои запасы дисков, потом перечитала даже те книги, что нашлись на чердаке. Нора Монтгомери, оказавшаяся в добродушном расположении духа, предложила ей выбрать то, что понравится, и забрать к себе. А потом Вайлет пристрастилась к рисованию. Она переносила на бумагу буквально все: вещи в комнате, обложки дисков, лица родителей, брата, Мойры, птиц за окном, быстрые наброски случайных прохожих и туристов, жадно глазеющих на дом-убийцу.       Карандаши стачивались, альбомы незаметно заканчивались, и она с нетерпением ждала конца октября, чтобы вырваться в живущий в своем ритме мир, где на несколько минут оказывалась оглушенной, чтобы закупиться материалами на год вперед. Часто после этого по возвращению в комнату она находила на тумбочке черную розу. Точно такую же, как Тейт дарил ей при жизни. Роза лежала, обреченная на быстрое увядание без воды, и ее Вайлет тоже рисовала. Темные, подсыхающие лепестки с кружевными краями, через несколько дней осыпающиеся на поверхность тумбочки, длинный стебель с крупными шипами. Кроме Тейта никто больше не дарил ей цветов.       Когда результат начал ее радовать, она попыталась перенести на бумагу образ Тейта, в отдельный альбом. Они не разговаривали с того момента, как она прогнала его. Убирайся, Тейт, уходи. Но Вайлет могла поклясться, что чувствовала его присутствие за спиной, видела его краем глаза у окна или на своей постели, но он не показывался. У мамы с папой все давно наладилось, у них теперь целая вечность на двоих, а у Вайлет где-то внутри ютится глухая пустота, которую она старается выплеснуть на бумагу. Она так тщательно выводит линии и так сосредоточенно заштриховывает, оживляя рисунок, что это оказывается не хуже облегчающих порезов лезвием по тонкому запястью.       В альбоме было много недоработанных быстрых эскизов, в разных позах, с разными, такими родными эмоциями, много завершенных портретов, был даже Тейт в том проклятом латексном костюме, вызывающем у Вайлет тошноту и отвращение. Она закусывает губу, и рука с карандашом замирает над листом. Ей всегда нравились ямочки на щеках Тейта, когда он улыбался, его черные-черные, как уголь, глаза. Сейчас она, наверное, сможет простить его. Сейчас она хочет, чтобы он вернулся и как прежде держал ее за руки, заглядывая в лицо, когда она говорит, что его истории - глупости, и фыркает неубедительно.       До конца альбома снова остается всего десяток страниц, а до Хеллоуина - почти целый месяц; Вайлет вздыхает и захлопывает его, поднимаясь с кресла, направляясь к выходу из комнаты. Снизу слышен смех мамы и приглушенный голос отца, Вайлет спустится к ним, а когда вернется обратно под вечер и примется просматривать по привычке рисунки, то заметит, что на одном из них, где Тейт возле костра у моря, в уголке фиолетовым карандашом неумело нарисована птица. И мелким почерком снизу: «Я люблю тебя».