Личный Конец Света

Доподлинно неизвестно, что заставило Вадика Самойлова попытаться покончить с собой: то ли приближающаяся старость, то ли уход Юли к маме, то ли творческий застой. Хотя, скорее всего, дали себя знать его истеричность и ранимость тщательно скрываемые под брутальностью. В общем, строить догадки можно сколь угодно долго, но они не изменят ничего из произошедшего. А произошло вот что. В начале января конкретно разозлившийся на жестокий мир (повторюсь, по совершенно непонятным причинам) Самойлов попытался его наказать собственноручным уходом из него. Будучи бывшим наркоманом, Вадим Рудольфович избрал наиболее бесхитростный метод – «золотой укол», хотя все его прежние попытки самовыпила отличались хитровыебанностью: типа поджечь дачный домик и сгореть в нем, напиться до остановки сердца, сожрать тринадцать килограммов шоколада и прочая, прочая, прочая. И все бы хорошо: жена ушла, доза вполне себе смертельная, но… Но опять все испортило одно «но»: дверь в его квартиру оказалась незапертой… Собственно, только благодаря ей пришедшие проведать Его Истеричность друзья и сумели спасти его жизнь. С тяжелой наркотической интоксикацией Вадик попал в реанимацию одной столичной больницы. А после сообщения об этом Его Истеричности №2, то есть Глебу Рудольфовичу, эта самая Истеричность №2 чуть не попала в ту же больницу, но в другое отделение. Однако, взяв себя в руки, Глеб отправился к брату. Часа два он просидел в коридоре, пытаясь собраться с мыслями: надо же будет что-то говорить. Кому? Да хоть врачу! С врачом младший беседовал часа два. И то только потому, что пытался понять, что же хочет ему сообщить светило отечественной медицины. Еще через некоторое время Глеб все-таки получил разъяснения на вполне понятном русском языке: Вадик в реанимации, из-за передозировки у него угнетение дыхания, то есть он сейчас на аппарате искусственного дыхания. А самое главное – врачи ежесекундно лезут из кожи вон, стараясь спасти звезду русского рока! - И когда он придет в себя? – Глеб мял в руках ремень сумки. - Не могу сказать. Может завтра, может – послезавтра. - Сколько? – злобно смотрел сквозь стекла гаррипоттеровских очков младший. - Чего? - Да не тупите – денег! - Дали уже, не волнуйтесь, - Глеб расслабился. «Ну слава Богу! Одной проблемой меньше.» Самойлов, довольный результатами двинул домой – все-таки на следующий день намечался концерт. Концерт прошел на редкость… трезво. И, как удар на добивание, - звонок из больницы – Вадик пришел в себя да и к тому же уже успел из себя выйти. Приехав в лечебное учреждение Глеб узнал: братец совершенно недоволен тем, что его откачали, и отказывается общаться со врачами. К тому же еще старший Самойлов объявил голодовку в знак протеста проведению лечебных процедур над ним. Глеб по-кошачьи – если так можно сказать о человеке, передвигающемся в гадах – попытался подобраться к брату и… тут же получил мобильником Вадима прямо в лоб. - Иди ты на хуй! – Вадик лежал на койке, сложив на груди руки и гордо задрав в потолок подбородок. - А может, ты не будешь швыряться? – младший потирал ушибленный лоб, - Я, между прочим, к тебе пришел. - Да иди ты! – в Глеба полетел апельсин. К счастью, на этот раз Вадик оказался менее метким. А младший ретировался, опасаясь, что ему прилетит еще чем-нибудь малоприятным. Далее Глебовская крыша решила уехать совсем от отсутствия логики в поведении старшего брата. Вадик заявил, что отказывается общаться с Глебом на основе того, что он, Глеб пытается о нем заботиться исключительно из корыстных побуждений. В чем заключалась корысть, Самойлов никак не мог мотивировать. Но корыстные побуждения были – он спинным мозгом это чувствовал. А Глеб медленно охуевал: он-то просиживал в больнице сутками абсолютно только ради того, чтобы Вадик понял, что он его любит, и что жить стоит. Все попытки объяснить это пресекались прицельно летящим в сторону младшего предметом. Однако это прелюдия, хоть и несколько затянутая, к тем событиям, про которые хотелось бы рассказать. Ближе к концу месяца Вадиковские мозги все-таки встали на место: он все-таки помирился с братом, отказался от голодовки и вообще настроился на выздоровление и продуктивную творческую деятельность. Но в очередной раз ему помешало одно «но»: из-за голодовки к черту пропал аппетит. Из-за этого выписка откладывалась, что не радовало никого. - Вот приедем домой… - Глеб положил подбородок на плечо Вадика, - Вот приедем, и ты будешь кашку есть… - Какую? – Вадик повернулся к брату, - Ну… Манную, например… - мечтательно мурлыкал Глеб. - Манную – это хорошо. Спустя пару дней после этого знаменательного диалога Вадима все-таки выписали, правда из-за слабости он только мог спокойно лежать в кровати и наблюдать за тем, как в его квартире хозяйничает Глеб. Вот тут-то старший Самойлов, как больной и немощный, и вообще инвалид-ножка-болит решил покапризничать: - А кто-то говорил про кашку! Манную! – когда Глеб зашел, Вадик пафосно полулежал на пышных подушках и пытался изобразить из себя «особу безупречных кровей». - Да будет тебе кашка! – в запальчивости крикнул Глеб, - Только кто б ее сварил…. - Вот ты и сваришь! – младший готов был проклясть себя за то, что наобещал брату манную кашу, ибо он и кухня были органически несовместимы. Обозлившись на весь мир и обложив его трехэтажными конструкциями, Глеб отправился на кухню. Кухня встретила его неприветливо: кастрюльки почему-то падали на голову, ножи норовили порезать сразу все пальцы, а кран так и вовсе ошпарил горячей водой. Мысленно объявив всю утварь врагами народа, Самойлов приступил к приготовлению ПЕРВОЙ в своей жизни каши. Он засыпал в кастрюльку полпачки манки и щедро залил ее молоком. Разумно предположив, что в микроволновке сие блюдо быстрее достигнет готовности, Глеб засунул кастрюлю в печку, захлопнул дверцу, выставил мощность на максимум и нажал пару кнопок. В микроволновке загорелся свет, а кастрюля закружилась в ритме вальса. Довольно присвистнув, Глеб отправился в соседнюю комнату придавать себе вид хозяюшки-мастерицы-на-все-руки. Он уже успел натянуть фартук, когда услышал… Нет, не заветное дзыньканье, оповещающее о том, что кашка уже готова и желает сию же минуту отправиться в тарелочку, а из нее прямо в рот Вадику. То, что услышал Глеб, скорее напоминало звуки тщательно спланированного террористического акта. - Глеб, там чего? – по ходу, звуки взрыва слышал не только Глеб. И звуками этими Вадик был, судя по голосу, явно обеспокоен. - Ничего-ничего! – быстро выпалил младший и рванул на кухню Вид кухни его ошарашил…. - Ебать три пизды шестью хуями…. – Глеба только и хватило на эту фразу, ибо зрелище ему представилось жуткое: вполне себе теракт квартирного масштаба. Половина кухни была заляпана чем-то белым и жидким, которое должно было быть кашей, у микроволновки не было дверцы, которая при взрыве отлетела, пробила стекло серванта и теперь покоилась на полочке. Несчастная кастрюля теперь уже не блестевшая сталью, а превратившаяся в негра валялась на полу… «Пиздато… Пиздато…» - подумалось Самойлову, - «И чё нам делать? Застрелиться?» - мрачно процитировал младший сам себя, - «Хотя это больше Вадику подходит…» - Глеб! Я скоро есть буду? – «Помяни чёрта, мать нашу за ногу!» - Да скоро! – почти злобно выкрикнул Глеб и, осознав, что выбора у него нет и отступать некуда – позади голодный Вадик, приступил ко второму дублю. Дубль второй. Дубль второй как-то сразу не заладился. Из-за трясущихся рук Глеб пролил полпачки молока, сквозь зубы выдал что-то вроде: «Ебал я это молоко и раком, и в рот! А еще вертел на хую десять раз!», поставил молоко на плиту и стал терпеливо дожидаться, когда ж оно соизволит закипеть, попутно напевая что-то из репертуара любимой в детстве-юности группы «АлисА». Слишком увлекшись напеванием красно-черных песенок, младший не заметил, как молоко медленно начало переезжать из кастрюли на плиту. Резко спохватившись, Глеб убавил газ, параллельно дуя на молоко. Потом он провел церемонию засыпания священной манной крупы в молоко и благоговейно начал ее помешивать, не забыв посолить и посластить. Благоговейное помешивание длилось минут десять. Но тут запахло жареным. В прямом смысле. Каша почему-то подгорела. Опять дуя, правда, непонятно зачем, Самойлов выключил газ, подхватил кастрюльку и направился к брату. - Вадик! Мы идем к тебе! И я, и каша! – не заметив перед собой результатов первого дубля, Глеб резко перешел в горизонтальное положение с их помощью, попутно разлив вокруг себя и на себя результаты дубля второго, - БЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯДЬ!!!! – злости не было предела: труды пропали задаром, а он сам был весь в каше да еще и обжегся. А еще все теперь было в белых потеках и комочках. Перед носом валялась уже вторая загубленная им кастрюлька. - Ты чего? – испуганно спросила голосом Вадика кастрюлька. - Нормально все! – как можно беззаботнее отозвался Самойлов, а потом прошипел «Ебаный в рот! Что за хуйня такая?» - А каша где? У меня живот уже второй альбом сочиняет! - Да щас будет твоя каша! Погоди ты! Лучше запиши пока, что твой живот вещает – глядишь, быстрее альбом запишешь! Третий дубль ознаменовался тем, что Глеб попытался зажечь своей «Зиппой» ЭЛЕКТРИЧЕСКУЮ варочную поверхность. Процесс приготовления каши прошел на удивление без эксцессов, так что описания он не заслуживает. Выключив кашу Глеб потянул носом: третий дубль пах очень аппетитно и вызывал желание съесть прямо здесь и прямо все, не оставив ничего Вадику. Глеб опять подхватил кастрюльку и уже ничего не говоря, направился в спальню к Вадику. Но делал это он уже гораздо осторожнее, так как понимал, что он сейчас находится на военном положении в логове врага: каждый шаг был выверен и точен, и ни разу не попал на белые скользкие комки и дорожки предыдущих двух дублей. Добравшись до спальни, Глеб гордо вытянул руки и заявил: - Каша, сэр! – ответом на это был дикий хохот брата, - И чё ты ржешь? Я ее, между прочим, САМ сварил. - Ты себя видел, олух Царя Небесного? - А тебе чего не нравится-то? - А ты в зеркало посмотрись? Ой, бляяяя… - Вадик все так же загибался от хохота. Глеб оглянулся… Лучше б он этого не делал… Из зеркала на него смотрело нечто с кастрюлей в руках, в порванном фартуке, все вымазанное кашей по самые кончики волос, очки – отдельная тема – перекошенные и показывающие вместо мира манные разводы и норовящие перейти в мир иной, оставив владельца наедине с его близорукостью. - Пиздато…. Я выгляжу, как еблан в очках…. – высказалось нечто. - Ты не как еблан в очках, ты, как тётя Клава! – прыснуло отражение Вадика, очевидно вспомнившее повариху из школьной столовой. - Ну тебя нахуй! – обиделся Глеб и вручил старшему кастрюльку с торчавшей в ней ложкой, - Ешь лучше. Зря варил что ли? – Вадик дернул младшего за руку, опрокинув на кровать. - Да ладно тебе… - Самойлов приобнял Глеба за плечи наплевав на то, что весь Глеб был измазан в манке, - Я тебе вот что скажу: я, кажется, знаю, что сделаю, если двадцать первого декабря захочу заполучить фееричный Конец Света. - Ну, и? - Тебя позову и попрошу мне кашу сварить. - И почему это? – Вадик рассмеялся: - Хотя бы потому, что ты – мой личный Конец Света.