Небо не прощает ошибок

Лорд Мегатрон ценил Громовержца как превосходную и уникальную боевую единицу, и для всех было загадкой, как лидер десептиконов вышел на столь талантливого сикера и смог его завербовать. К Мегатрону с такими вопросами никто не лез, а Громовержец, ярый хранитель своего тайного прошлого, лишь загадочно улыбался: - Пили вместе. ____________________________________________________________________ Свет, жгучий и слепящий, был первым изображением, выловленным процессором из множества помех и ошибок, которые на данный момент полностью захватили сознание Громовержца, тисками спазмов контролируя мельчайшие импульсы. Первым чувством, единственным отвечавшим на сенсорные запросы, была боль. Громовержец чувствовал её везде: в пазах, сочленениях, броне; она подчинила всю гидравлику, прессом давила искру и визгливым эхом носилась по всему корпусу. Наличие боли - хороший знак, предполагающий не просто сохранность осязательных функций, но и то, что жизнь не покинула искру, а конечности функционируют. Но полное отсутствие боли не предвещает ничего хорошего. Израненный и изорванный в клочья взрывом Громовержец, проводя сканирование повреждений, безуспешно отсылал по нейросетям запросы о состоянии крыльев, но не получал ничего, словно тех не было вообще. Он совсем ничего не чувствовал - ни самих крыльев, ни ответных информационных электрозарядов, ни боли - ничего. - сохранность закрылков - сканирование - неизвестно - состояние внутренних воздушных элевонов - сканирование - неизвестно - углепластики внешней обшивки - сканирование - неизвестно - общее состояние крыльев - сканирование - неизвестно Неизвестно. Неизвестно. Неизвестно. Не отвечающие и не чувствующие боли конечности - мертвые конечности, и сейчас это лучше всего описывало состояние крыльев. Громовержец попытался вспомнить, что было до всего этого - боевой академический вылет на десептиконовскую территорию, охваченные огнями и взрывами небеса, мертвый дождь горящих сикеров, а затем резкий толчок в спину, жар по всему корпусу, кровавую вспышку в оптике, воздушный круговорот и стремительное приближение земли. Волна непонятного страха начала медленно возвышаться над Громовержцем. Небо не прощает ошибок, - пронеслось в процессоре. Что же с ним произошло? Почему он не чувствует крыльев? _____________________________________________________________________ Для Громовержца летать было тем же, что для киберрыб - плавать, для Тайреста - торговать оружием, а Иакона - быть столицей Кибертрона; в общем, это было естественно, непоколебимо и не вызывало никаких сомнений. Конечно, для всякого сикера полет - это обычное проявление своей сущности и технической модификации, данной от рождения, но не для каждого он значил то, что для Громовержца. А для него он был всем. _____________________________________________________________________ Итак, сенсорика крыльев не отвечала на запросы. Громовержец попытался встать, чтобы осмотреть их, но, чуть приподнявшись, тут же рухнул обратно на больничную койку и сдавленно зашипел, прикусив глоссу, чтобы не дать вырваться крику боли из груди. Его словно разобрали на части, по каждой из которых постучали молотом, а потом кое-как собрали заново. Свет в оптике постепенно наливался чернотой, чернильной и плотной, а затем слился в неясное размытое пятно, в котором Громовержец узнал больничное крыло их академического центра. На потолке лужей алела автоботская инсигния, и точно такая же была выгравирована у него на груди, в самом центре измятого и разнесенного в куски каркаса. Громовержец постарался оглядеть себя получше, но изображение упрямо сохраняло мутность, а корпус будто заржавел, однако то, что он был скорее похож на груду металлолома, чем на сикера, не вызывало никаких сомнений. - Так, милок, как себя чувствуем? - спросило неожиданно подошедшее справа белое пятно, оказавшееся врачом. - Да, плохи наши дела. Ох, и зачем таких мальчишек отправляют в самый эпицентр боевых действий? Громовержец попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только рваный невнятный звук. - Плохи-плохи дела, - сочувственно сказал врач и что-то ловко черкнул в паде, внезапно появившемся у него в манипуляторах из ниоткуда. Громовержец слабо зарычал - только жалости ему не хватало! - Милок, ты уже выбрал себе новый альтрежим? Громовержец опешил. - Ч-что? Зачем? - выкашлял он. - Тебе взрывом напрочь вырвало крылья и их уже не восстановить. Разве ты не знаешь? Остальное сказанное врачом о невозможности дальнейших полетов, о недостаточном финансировании нового летного материала и о том, что война ломает жизни таких юнцов, провалилось в туман, опустошенную дыру, куда медленно засасывало и самого Громовержца. Нет, здесь какая-то ошибка, точно. Он не мог остаться без крыльев, сам этот факт выходил за рамки допустимого, выглядел абсурдным и нелепым... Врачи ошиблись или решили разыграть его или сговорились или еще что-нибудь. И то, что запрос не доходит до секции крыльев, а Громовержец просто их не чувствует, тоже подстроили врачи. Соотрядники постоянно шутили, что Громовержец и сикер - слова-синонимы. Громовержец по уходу врача, превозмогая боль, с усилием потерся спиной о поверхность больничной платформы - и ощутил лишь ровную гладкую спину. Нет. Нет. Нет. Прошло несколько ротаций, в течение которых врачи заботливо обрисовали Громовержцу его состояние, после чего тому захотелось дезактивироваться: в него попала ракета-налетчик, маленькая взрывчатка, не убивающая, но сильно калечащая; крылья и связывающие их нейросоединения вырвало полностью; Громовержец упал с большой высоты и только чудом не погиб. Ему пообещали сделать все возможное, но он не был глух и слышал царапающее и душащее искру шушуканье отошедших от медплатформы врачей: - Для него точно не будет новых крыльев? Мальчишке всего пятнадцать ворн. - Сейчас война, где ты их достанешь? На его место возьмут новобранца, а не отправят на повторную модификацию. - Да, отлетался парень. Он не плакал, не заходился в истерике, не разносил медплатформы в хлам, как поступил бы любой другой ставший бескрылым сикер особенно в таком юном и самом непредсказуемом по поведению возрасте, когда любой пустяк кажется проблемой глобального масштаба, что говорить о потере крыльев. Громовержец тупо пялился в потолок, разглядывая красноту узоров автоботского знака, своей родной фракции, и молчал. Бескрылый сикер - какая ирония. За что? - но искра не отвечала. _____________________________________________________________________ - Пап, мам, я пошел! - А, что, сынок, сейчас же выходной, куда ты в такую рань?.. - Я полетаю немножко, мам! Вернусь к завтраку, обещаю! Обычно такие обещания не соблюдались, и маленький Громик возвращался домой только к ужину, но был настолько счастливым, и взахлеб рассказывал о том, какие фигуры пилотажа он смог выполнить и какие подсмотреть на аэродроме у профессиональных асов, что у его создателей просто динамик не повышался его отчитывать. - Когда-нибудь я научусь также - из мертвой петли вжик и пуу-уф в бочку! А потом в штопор, в три наклада и - вшшшш! На самый верх, к звездочкам! представляете? Когда я научусь делать вот так, вы будете мной гордиться! - Мы уже гордимся, милый, - улыбались создатели и этим поступали правильно. До того дня, когда Громовержец стал профессиональным асом, они уже не дожили. ____________________________________________________________________ Оптическое изображение приобрело четкость, но все также испещрялось сеткой помех. Все произошедшее казалось неудачной шуткой, едкой насмешкой, но никак не реальной действительностью. Прошло два дня, как он пришел в себя, а его отряд уже вернулся на передовую; перед отлетом командир зашел к Громовержцу и, пробормотав "мне очень жаль, автоботы тебя не забудят", выписал ему вольную и растворился в дверях. Громовержец не злился, искра не клокотала - было обидно, пусто и до странности противно; он чувствовал себя самолетиком, в который наигрались и выкинули, как только тот стал негодным. - Тебя переделают в тягач, отправишься в тыл на рудообработку. Это единственное место, куда можно тебя пристроить. Были бы живы твои создатели, возможно... - говорило командование. - Только попробуйте меня тронуть, - прошипел в ответ Громовержец. - И сами станете рухлядью. ____________________________________________________________________ Когда Громику исполнилось десять ворн, то он поступил в авиационную академию, о которой мечтал с тех пор, как впервые осознал, что он сикер, то есть чуть ли не с дня активации - и счастью не было предела. Но через пару аноциклов произошло что-то такое, что изменило его, превратив из жизнерадостного спарка в молчаливого и угрюмого трансформера. Сослуживцы помнили, что Громика забрали прямо с середины урока, вручив тому какой-то известительный листок и сочувственно похлопав по плечу. Что это была за трагедия, не знает никто по одной простой причине - Громовержец никогда и никому не изливал душу, ничего не рассказывал, а хранил все в себе, гордо и одиноко переживая удары судьбы. Но что бы ни было это за горе, оно словно отравило его. Громик стал Громовержцем, и причина этого изменения находится у него глубоко в искре, в воспоминаниях, затаенно и тщательно охраняемо. Переживший никому не известную драму, которая и заставила его отгородиться от всех, став необщительным и скрытным, он с каждым дальнейшим ворном жизни все больше погружался в себя и проводил в небе все больше времени, вдали от шумных компаний. Был период, когда он участвовал в запрещенных уличных авиарайли, где неизменно оказывался первым. Громовержец не искал ни славы, ни популярности среди сверстников и не стремился угодить начальству, но самозабвенно отдавался полетам, будто пытался утопить в них свое никому не известное горе. Любовь к небу в чем-то приобретала фанатичный оттенок, но именно она сделала Громовержца лучше других летчиков - своеобразным эталоном и негласным примером для всех (а также предметом зависти большинства), хотя он об этом и не подозревал. Им либо восхищались, либо ненавидели. _____________________________________________________________________ Спустя два цикла Громовержец в свои семнадцать ворн напоминал скорее закоптелую груду железа, чем молодого бота - работы в рудниках, куда ему волей-неволей пришлось идти перерабатывать металлы, изменила его до неузнаваемости. Корпус частично окислел и обуглился, но гидравлика от вечных переносок камней и руд заметно уплотнилась и набухла; из-за царапин и вмятин нельзя было рассмотреть цвет обшивки, а спинные пазы, когда-то служащие надсечками для крыльев, разошлись точно по швам медицинской сварки и теперь синели длинными полосками шрамов. Громовержец, благодаря ежедневным физическим нагрузкам, когда он пахал в темных душных рудниках от зари до зари, стал не только сильнее, но и озлобленне. Он ненавидел свою жизнь, себя, автоботов за то, что те, кому он служил верой и правдой, бросили его подыхать как самый последний шлак, - он ненавидел всех вокруг. Нет для сикера страшнее места, чем тесные пространства, лишенные куска света и неба; они и на земле чувствуют себя не особо комфортно. Громовержца более двух циклов ежедневно погребляли под ней, что делали бы и до его дезактива, пока не произошла одна судьбоносная встреча, изменившая все его будущее.