Заставь себя жить

Музыка, гремящая в душном помещении, бьет по ушам, создавая впечатление того, что еще вот-вот, и мои барабанные перепонки просто лопнут. Сидя на диванчике в VIP-зоне и вытянув уставшие от танцев ноги, потягиваю апельсиновый сок и наблюдаю за опрокидывающим один за одним бокалы виски Богданом, который ни разу за весь вечер на меня не взглянул. Пытаюсь взглядом найти в толпе Диму, убежавшего за какой-то девушкой около получаса назад, но все мои попытки тщетны, поэтому бросаю это "увлекательное" занятие. Сашу я потеряла еще с того самого момента, как мы вышли из гардероба, а Алекс с Олегом — уже как час на танцполе. — Богдан, — зову его я. Думаю, ему нужно оторваться от сего увлекательного занятия, если он не хочет потом ехать трупом в машине. Юноша поворачивается и смотрит на меня, на удивление, вменяемым взглядом. Хотя от него, как всегда, веет холодом, отчего по коже бегут мурашки: я никогда не привыкну к нему и его черноте в глазах, в которых, кажется, нет места ничему, кроме льда и презрения, — может, прервешься ненадолго? — я киваю в сторону пяти осушенных до дна бокалов, стоящих на столе в ряд. — Может, исчезнешь ненадолго? — говорит он, явно давая понять, чтобы я свалила. В принципе, звучит довольно заманчиво, поэтому я, пожалуй, послушаюсь его и выйду на улицу — уж слишком душно здесь. Надев куртку, выхожу из клуба, наконец-то вдыхая свежий воздух полной грудью. Поднимаю голову к ночному небу, на котором ярко горят звезды, излучающие холодный свет; ветер свистит, разнося везде легкие падающие снежинки и спутывая рыжие волосы, которые когда-то были ярко-красного цвета. Закрываю глаза и облокачиваюсь о стену кирпичного здания, наслаждаясь тишиной, нарушаемой гулом ветра и чьим-то голосом, доносящимся из-за угла. — Да, родная моя, все хорошо. Думаю, в следующем месяце приеду, — голос достаточно знакомый, из-за чего я открываю глаза и навостряю уши, вслушиваясь в разговор внимательнее. — Я тоже по тебе очень соскучился… Так, Оль, давай только без слез, хорошо? — стоп-стоп-стоп, это же не может быть… Тихо подкравшись к углу здания, выглядываю из-за него и чуть ли не роняю челюсть на землю от удивления. Прости, Белов? Он серьезно? — Я с отцом поговорю, чтобы купил билеты, как можно раньше, но ничего обещать не буду, — снова молчит и внимательно слушает чью-то тираду на том конце провода, и полуулыбка трогает его губы. — Моя девочка, умница, — кивает он, — я тоже тебя люблю, пока, — и кладет трубку. Юноша встряхивает головой и, сомкнув руки на затылке, направляется к входу в здание. Черт! Только я разворачиваюсь, чтобы дать деру, как меня хватают за шиворот куртки и резко разворачивают к себе. Я сразу сталкиваюсь взглядом с серыми глазами Олега, в которых, как всегда, плещется раздражение и недовольство всем миром. Изогнув бровь в удивлении, парень усмехается и толкает меня к стене, всем своим видом давая понять, что я попала. — И что ты тут забыла? — протягивает он. — Между прочим, подслушивать чужие разговоры нехорошо. — Ну, я это… — опускаю глаза на землю, рассматривая носки своих сапог, потому что не выдерживаю его пристальный взгляд. Для меня вообще долгий зрительный контакт — невыполнимая миссия, что говорит о том, что я социофоб, а уж тем более с людьми, которых я едва знаю. — Что «ты это»? — передразнивает меня парень, взяв меня за подбородок и вздернув голову вверх, чтобы посмотреть мне в глаза. — Каменская, ты скоро допрыгаешься, и я с тобой развлекусь так же, как Богдан, — и, отпустив меня, уходит прочь. Сглатываю. Какой же он странный, как и Неридов. Но этот хотя бы ясно дает понять, кем меня считает — отбросом. А к отбросу и отношение соответствующее, только еще и за шлюху считает. Тяжко вздыхаю, задумавшись над тем, что услышала: интересно, это его девушка? Она за границей живет, получается? Хотя, вспомнив его последние слова, которые он сказал ей напоследок, я аж вздрагиваю, настолько непривычно слышать что-то подобное от человека, который ко всем людям относится, как к дерьму: вне зависимости от их положения и обеспеченности родителей. Мне кажется, что это единственный человек, который вообще не боится Богдана во всей школе, учитывая, что с того шарахаются обычно за километр. Конечно, Дима с Алексом тоже не ссут, но они и руки на него не поднимают. Почесав затылок, возвращаюсь в клуб, где сразу натыкаюсь на Сашу, танцующую с каким-то парнем медляк. Та машет мне рукой и улыбается, словно мы с ней не виделись тысячу лет и снова обращает свое внимание на партнера — высокого темноволосого парня, который со спины напоминает Богдана, если это не он, конечно же, чему бы я не удивилась.

***

Почти четыре утра, а мы только садимся в машину. Точнее мы с Олегом садимся, а все остальные, пьяные в стельку, заползают на заднее сидение с горем пополам и сразу же вырубаются. Ехать около часа, и все это время мы с Беловым будем ехать в гробовом молчании, поэтому, сразу засунув наушники в уши, поворачиваюсь к окну, решив наблюдать за дорогой. Всяко лучше, чем смотреть на этого парня, который, кажется, скоро убьет меня, еще раз я взгляну в его сторону. За окном спокойно, машин почти нет, а дорогу освещают редкие уличные фонари, и эта темнота навевает какую-то гнетущую атмосферу. Музыку я не включила. Я вообще частенько так делаю: иногда можешь узнать о себе много нового от рядом сидящих людей, которые думают, что тебе по ушам рок бьет. Только вот один вопрос мне так и не дает покоя, и, решив, что сейчас Белов мне точно ничего не сделает, если только не пошлет, говорю: — А с кем ты разговаривал? — на что парень вскидывает удивленно брови, но ко мне не поворачивается, сосредоточившись на дороге. — А сколько у Богдана сантиметров? — съязвил он, явно не желая обсуждать ту девушку. Закатываю глаза и снова отворачиваюсь от него, как вдруг начинает играть песня, которую я знала, как молитву, класса с седьмого — «Lumen — Гореть». Олег проводит рукой по взъерошенным волосам и делает громче, а я незаметно от себя начинаю подпевать, покачивая головой в такт музыке. В голове сразу всплывают воспоминания с детством, Полиной и Ромой, отчего мне становится немного грустно: ведь уже никогда не будет так, как было, но я остро чувствую, как скучаю по тому времени. — Этот диск Рома записал и вручил Богдану, — начинает Белов, что меня крайне удивляет, — со словами, что тот должен начать слушать нормальную музыку. Вообще у Ромы все русские песни были со смыслом, а тут собраны его любимые, — кивает в сторону дисковода. — Я знаю, — опускаю глаза и начинаю рассматривать покусанные ногти, — он меня познакомил с этой песней, — улыбаюсь. — Без него уже ничего не будет, как прежде… — тут я запинаюсь, потому что на языке вертится новый вопрос. — Олег, почему ты так к Богдану относишься? Ты ведь понимаешь, что он непричастен к убийству Ромы… — он сжимает руль так сильно, что его костяшки белеют. — Не твое дело, — отрезает он, — тебе-то откуда знать, что я понимаю, а что нет? — Ты хоть вспыльчивый и амбициозный, но далеко не дурак, — тихо, чуть ли не шепотом, отвечаю я, уже морально готовясь, что сейчас он меня раздавит какой-нибудь гневной тирадой, заткнув меня до конца дороги. Но он молчит. Кидаю на него украдкой взгляд, словно страшась спугнуть его минутное спокойствие. — Моя мать умерла два года назад, оставив нас с сестрой на попечение отцу, который спустя пару месяцев женился на молодой меркантильной шлюхе, позарившейся на его бабосы, — вдруг выдает он, отчего я округляю глаза. Я ожидала чего угодно: даже то, что он достанет пистолет и грохнет меня, лишь бы мой рот больше не открывался, было бы более естественным, но уж никак не это. — И эта тварь, — с такой ненавистью выделяет это слово, что меня хватает озноб, — позаботилась о том, чтобы отец сбагрил мою сестру в Германию, а меня оставил здесь. И как только она избавилась от Оли, принялась обрабатывать меня, пока отец был на работе. Обрабатывать в смысле "клеить", — поясняет он, заметив недоуменный взгляд. — В общем, я уломал отца отдать меня в этот чертов интернат, потому что в Германию он отправлять меня категорически отказывался. Пристально смотрю на парня, пытаясь понять, зачем он мне все это говорит? Тем более учитывая его ко мне отношение… — И разговаривал я с сестрой, — заканчивает Олег. — Если об этой истории кто-то узнает, тебе не жить, — бросает злобный взгляд в мою сторону, а в следующее мгновение снова смотрит на дорогу. — Но почему ты мне это рассказываешь? — Потому что ты, хотя бы из-за страха умереть, никому об этом не скажешь, а мне надо было выговориться, — спокойно отвечает он. — А ребята? — киваю в сторону спящих алкашей на заднем сидении. — Почему ты с ними не поговоришь об этом? — Мой единственный лучший друг, который знал об этом, мертв, — снова сжав руль, цедит сквозь зубы Белов, — а эти, — кивает на заднее сиденье, — я с ними общаюсь постольку поскольку, — и пожимает плечами. — Знаешь, я своих родителей в последний раз видела летом перед пятым классом, — усмехаюсь я. — После этого я не выбиралась за пределы школы, за исключением тех классных экскурсий. Именно поэтому я так странно себя вела по началу, — почесав затылок, смотрю на него, а Олег внимательно меня слушает, я вижу это. — У меня такое чувство, что я клеймо на репутации своей семьи, и сбагрили они меня сюда, чтобы лишние глаза меня не увидели, а потом не растрепали никому, — впервые за эти шесть лет у меня глаза на мокром месте именно из-за родителей, а внутри меня что-то щелкает, давая волю чему-то теплому: радости от того, что я с кем-то этим поделилась. И сейчас уже неважно, как Белов ко мне относится, что ему завтра будет все равно, и, скорее всего, он обо всем забудет. Гораздо важнее то, что весь букет человеческих эмоций, который я так яро пыталась запереть в себе, наконец-то начал распускаться, позволяя мне чувствовать обиду, злость, желание жить, а не тупо существовать. — Послушай ее, — юноша переключает несколько треков, и в машине начинает играть «Animal jazz — Суббота, шесть утра».

***

— А где Русанов? — спустив очки на нос, недовольно спрашивает учительница по обществознанию, добравшись до фамилии одноклассника в списке. — Болеет, — прикрыв губы, расплывшиеся в улыбке, рукой, отвечает Олег, сидевший на соседнем ряду, — на днях выйти обещал. Седоволосая женщина качает головой, словно осуждая Лешу за его прогул. Да уж, знатно они повеселились вчера, что никто из них даже с постели встать не смог, а Сашу я с превеликим трудом дотащила до комнаты, потому что она была полноценным трупом. Не знаю, поможет ли ей та пачка аспирина, которую я оставила на тумбочке, возле кровати. — Каменская, — Елена Павловна смотрит на меня сквозь толстые линзы огромных очков, — директриса просила тебя зайти к ней в кабинет, а вы, — она обращается к остальной части класса, — записываете тему урока — «Гражданское общество». Встаю из-за парты и направляюсь к выходу, как вдруг спотыкаюсь о чью-то ногу и, с трудом успев выставить перед собой руки, чтобы не поцеловаться с полом и не разбить себе нос, стискиваю зубы. Белов, ну, что за детский сад? Поворачиваюсь к нему и встречаюсь с его самодовольным взглядом, смотрящим на меня презрительно сверху вниз. Кажется, я уже где-то видела это. То самое чувство, называемое "дежавю". — Очень смешно, — цежу сквозь зубы я и выдавливаю улыбку. — Белов, — слышится голос учительницы, — убери портфель, а то люди скоро убиваться начнут, спотыкаясь об него, — и поворачивается к доске, записывая тему. Отряхнув брюки, выхожу стремительным шагом из класса, негодуя на этого осла. Ему что, пять лет? Хотя сейчас гораздо важнее то, зачем меня к себе вызвала директриса. Единственное, что мне приходит в голову — вчерашняя вылазка, но она не может о ней знать, камеры были выключены в тот момент: мы с Олегом об этом позаботились… Но, с другой стороны, мы могли что-то пропустить. Надеюсь отделаться выговором, иначе еще один проступок, и мне — крышка. Зайдя в канцелярию, никого не обнаруживаю, поэтому, подойдя к двери Ольги Михайловны, прислушиваюсь, пытаясь понять, занята она или нет. — Ева, — в сердцах говорит директриса, — ты совсем не дружишь с головой? Меня твоя мать четвертует! Ты хоть понимаешь, что натворила? — Я понимаю, тёть, но все и так было понятно с самого начала. Мне же совсем чуть-чуть осталось, все это прекрасно понимают, — отвечает ей собеседница. Ева — где-то я уже слышала это имя. — Какая разница, грохнут меня эти ублюдки, или я сама сдохну, по большому счету, по их же вине? — в ее словах отчетливо слышатся нотки отчаяния. — Я сделала свой выбор. Мне уже девятнадцать лет, и я вправе сама распоряжаться остатками своей жизни, которую вы же с мамой и загубили! — закричала она, видимо, ударив рукой по столу. — Ева, ты что такое говоришь? — вздыхает Ольга Михайловна. — Ты в своем уме? — Да я уже давно не в своем уме, твою мать! — гаркает Ева. — Точно так же, как скоро будет и та бедная девочка. — Ева, не вопи, — шикает на девушку директриса. — Да я вообще больше не появлюсь в этом гадюшнике. Дайте мне пожить спокойно, пока я еще в здравом уме, — отчаянно говорит она, и я слышу приближающийся стук каблуков к двери. Подбегаю к столу Натальи и залажу под него, потому что это единственное решение, пришедшее мне в голову: уж явно лучше, чем стоять возле двери, как вкопанная. Дверь распахивается, и оттуда выходит белокурая девушка, одетая в светлые джинсы и красную шифоновую рубашку. — Ева, не смей уходить! — кричит ей вслед женщина, но та ее слушать явно не собирается. — Хватит! Вы и так сделали все, что было в ваших силах! — бросает она. — Я не позволю вам угробить и ее жизнь, пусть они меня хоть расстреляют! Что взять с человека, у которого больная психика? — уже со слезами на глазах говорит она, захлопывая за собой дверь. Я прикладываю руки к губам, тормозя то ли вскрик, то ли громкий вздох, то ли не знаю что. Ольга Михайловна, заправив прядь выбившихся волос за ухо, закрывает дверь, после чего я сразу выхожу из своего укрытия и встаю перед дилеммой: пойти сейчас к директрисе или побежать за этой девушкой. Конечно же, я выбираю второе, потому что что-то мне подсказывает, что это еще одна бусинка, подводящая нас к разгадке всей этой ужасно странной истории. Я выбегаю из кабинета, как ошпаренная, и несусь к лестнице. Однако, завернув за угол, останавливаюсь, переводя дыхание — на лавочке сидит эта девушка, что-то печатая в телефоне. Услышав мои шаги, она поднимает голову и замирает, словно узнав меня. — Тебе чего? — спрашивает блондинка. — Я слышала ваш разговор с директрисой, — просто отвечаю я, присев рядом. — Если собралась меня жалеть… — и тут я ее перебиваю. — Я не собираюсь никого жалеть, — выставляю руку в обороняющемся жесте, — но хочу спросить, о какой девушке ты говорила? — А ты так и не поняла до сих пор? — она округляет карие глаза, смотря на меня, как на конченную идиотку. Что я должна была понять? Что кто-то из моих друзей или знакомых психически болен? Конечно, Белов любит вспылить, но вряд ли у него проблемы с башкой, хотя… Видя, что я замешкалась и поставлена в тупик ее вопросом, она вздыхает и, грустно посмотрев на меня, качает головой. — Эта девушка, соседка твоя… Она… — Ева прячет лицо в руках, а плечи ее начинают содрогаться от рыданий. Не понимаю… Что моя соседка? Саша? Что с ней? Неужели она… и тут передо мной всплывают те моменты, которые я так тщательно старалась от себя отогнать в последнее время. То, что где-то внутри не давало мне покоя, не давая возможности упустить это из виду, но я до последнего не верила в то, что с Сашей что-то не так. Кладу руку ей на плечо и только хочу ее успокоить, как вдруг она поднимает на меня замазанное тушью лицо и начинает смеяться. Тот же безумный взгляд, тот же истерический смех, смешиваемый с плачем. Меня просто парализует, и я отсутствующе смотрю на нее, не зная, что делать. — Ударь меня, — сквозь смех или слезы, сейчас это уже трудно понять, говорит девушка, — пожалуйста. Иначе я пойду головой об стену биться, — и снова начинает смеяться, а смех плавно переходит в плач. Вспоминаю, что те два раза, я Саше давала пощечину, но неужели это, в самом деле, правда? Я до конца не буду верить в это, не хочу, потому что это не может быть правдой… Хотя кого я обманываю? От себя ведь не убежишь. И тут я бью ее, да еще с такой силой, что «мама, не горюй». Ева замирает и подносит руку к щеке, шепча что-то вроде «спасибо». — Что это было? — все еще в шоке. — Неужели у Саши такого не было еще? — скептически говорит девушка. Опускаю глаза. — Значит, было… — Ева вздыхает. — Те таблетки, которые она пьет, якобы для восстановления иммунитета, на самом деле просто разрушают ее психику. И, скорее всего, у твоей подруги уже одна из последних стадий. — Что? — единственное, что могу вымолвить я. — Но откуда ты знаешь? — Я такой же подопытный кролик, как и она, — она опускает грустный взгляд темно-карих глаз на свои покусанные, как у меня, пальцы. — Точнее не подопытный кролик. Ты же знаешь, что все в этой чертовой школе детишки богатых родителей? — киваю. — Так вот, тут есть несколько ребят, чьи родители зарабатывают в разы больше остальных. И вот у них-то, — тут в коридоре появляется фигура директрисы, отчего Ева вскакивает и бросает напоследок: — Дима расскажет, — и стремительным шагом направляется прочь, оставляя меня одну на растерзание собственным мыслям. А я чувствую, как сейчас во мне словно что-то потихоньку начинает умирать.