Заставь себя жить

— Белов, — бросает вслед уже вышедшему из кабинета юноше Маргарита Александровна, заставляя того остановиться и вернуться в класс, — Каменская, — женщина поворачивается ко мне, — могу ли я поинтересоваться, почему вас обоих не было вчера на обязательном собрании? — и подозрительно щурится. — На каком еще собрании, Маргарита Александровна? — недовольно спрашивает Олег, презрительно посмотрев на нее, на что получает злобный взгляд зеленых глаз. — Белов, не зли меня. Я тебе лично два раза повторила, так потом еще и на уроке сказала, — цедит сквозь зубы классная руководительница, раздраженно постукивая ручкой по столу. Я до сих пор держу в руке учебник по химии, который не успела положить в рюкзак, услышав свою фамилию, и стою, наблюдая за разгневанной химичкой. — Так, ладно, — выдыхает она и, махнув на нас рукой, прикладывает ладонь ко лбу, — так как вас вчера не было на классном часу, на котором мы делили обязанности, касающиеся организации выступления нашего класса на Новый год, вам досталось открывать концерт вальсом, — и, подперев рукой подбородок, зловеще улыбается. Белов замирает и, повернувшись в мою сторону, скептически смотрит на меня. Наши глаза встречаются друг с другом, и я поспешно отвожу взгляд. Мы оба понимаем, почему нас не было, и я уверена, что Олег сейчас тоже думает о произошедшем вчера. Снова вспомнив о том, как юноша прижимал меня к себе вчера и пытался успокоить, шепча что-то на ухо, покрываюсь румянцем, а внутри снова пробуждается какое-то теплое и одновременно сковывающее грудь чувство, отчего мне становится не по себе и хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать на себе испепеляющий взгляд серых глаз. Пожалуйста, отвернись, не надо так пристально смотреть на меня, иначе я задохнусь. — Я не буду с ней танцевать, — холодно говорит Белов, скрестив руки на груди и повернувшись к Маргарите Александровне, на что та лишь хмыкает. — Тогда будешь в паре с Волковой. Она сказала, что ей без разницы: танцевать или заниматься оформлением класса с Олей, — и пожимает плечами. — Вашу мать, — ругается вслух Олег и кидает на меня беглый взгляд, только сейчас мне не до этого: Ольга. Если мы с ней останемся наедине хоть на пару минут, она же меня прикончит — в этом у меня сомнений нет. Что в баре, ударив меня об угол стола, что на лестнице, ей все время кто-то мешал, но сейчас… Тем более не стоит упускать из виду вчерашний разговор, в котором она явно дала понять Полине, что собирается меня покалечить, и не важно, на что ей придется ради этого пойти. — Ладно, Каменская так Каменская: всяко лучше, чем Волкова, — и, уточнив, все ли это, выходит из кабинета мрачнее тучи. — Смотрю, Белов в последнее время потеплел, — улыбнувшись, женщина с интересом смотрит на меня и качает головой. — Честно говоря, — наконец положив в рюкзак учебник, возражаю я, — не очень-то заметны его потепления, — и, закинув лямку на плечо, выхожу из кабинета, морально готовясь к тому, что мне целую неделю придется терпеть Белова, его перепады настроения, как у девчонок во время месячных, укоры, подколы и прочее-прочее-прочее. От этих мыслей меня даже передергивает, и я, тряхнув головой, собираюсь завернуть за угол, как вдруг слышу знакомый бархатный голос. — Реброва, это не мои проблемы, отвали, — лениво говорит Богдан, — я не просил тебя влюбляться в меня. Доступно, или еще раз повторить? — Богдан, ну, я же чувствую, что между нами что-то есть, — чуть ли не плача, говорит Жанна, и мне становится ее безумно жаль. Все-таки, какая же ты сволочь, Неридов. Неужели нельзя отшить девушку в более мягкой форме? Обязательно рубить, как топором? Ведь такие раны не быстро залечиваются, тем более, когда это еще и самолюбие затрагивает, которого у Жанны, уж извините, выше крыши. — Не работать тебе в глянце, значит, — безразлично отвечает он. — Там чуйка рабочая нужна, а твоя бракованная, видимо, — холодно продолжает Неридов. — Ты меня не интересуешь, Жанн, поэтому хватит, — он проходит мимо нее, а она бросает ему вслед: — Неужели Одинцова? Что ты в ней нашел? — сжав кулаки, уже сквозь слезы шепчет она. — Действительно хочешь слышать? — все так же спокойно, никак не реагируя на ее слезы, спрашивает Богдан, в чьем голосе слышатся нотки безразличия. — Хочу, — кивает. — Может, когда-нибудь я тоже смогу стать такой, как она… — с толикой надежды произносит Жанна и прикладывает дрожащие руки к тонким губам. — Она сильная и независимая, рассудительная и проницательная, и, самое главное, никогда не будет стелиться ни перед кем, что бы он из себя не представлял и какие бы чувства к этому человеку не испытывала. И все это не показуха, как у тебя, Реброва, — подойдя к ней, Богдан берет ее за подбородок и вскидывает заплаканное лицо вверх, заставляя ее встретиться с черными ледяными глазами, в которых, казалось, плещется ненависть ко всему слабому, — это настоящее. И ты никогда такой не станешь, сколько бы ни старалась, — и, резко отпустив ее, уходит прочь, оставляя хрупкую и ранимую девушку содрогаться в рыданиях. Подходить не хочу, зная Жанну. Она точно прогонит меня: не зря же столько времени пыталась держать на себе маску сильной и независимой девушки, за которой, на самом деле, скрывается самая обычная девчонка, которая тоже страдает от неразделенной любви. Сердце внутри сжимается, но ноги словно приросли к кафелю, не давая мне и шагу ступить. Качаю головой и, мысленно извинившись перед одноклассницей, стремительным шагом ухожу в противоположном направлении.

***

Вся школа стоит на ушах в преддверии Нового года, который многие будут отмечать в школе, и заберут их только на каникулах. Однако их все-таки заберут, а я очередные две недели просижу в своей комнатушке, и мой ежедневный маршрут будет выглядеть примерно так: «общежитие — кафе — библиотека — общежитие» и так по кругу. Но я уже привыкла, поэтому не особо расстраиваюсь, а, наоборот, стараюсь искать во всем плюсы. Единственное, что меня напрягает: я буду скучать по Саше, которая собиралась уехать на каникулы в Вену к матери. Наверное, это самая ужасная предновогодняя неделя во всей моей жизни, в жизни человека, который всегда занимался оформлением класса самостоятельно, не контактируя ни с кем, будучи в гордом одиночестве и предоставленной самой себе, только не в этот раз: каждый день репетировать с Беловым — сущее мучение, которое, кажется, даже хуже, чем просто жариться на сковороде у Сатаны в Аду. Мало того, что я никогда в жизни не танцевала вальс, из-за чего тот постоянно ворчит на меня, так вдобавок ко всему мне приходится выслушивать кучу лестных слов от него и нашего хореографа в сторону моей неуклюжести. Только вот… — Правая, — шепчет на ухо Олег, уже зная заранее, что на этом повороте я вечно путаюсь, из-за чего получаю по ушам от Николая, и очередная пытка возобновляется с самого начала. — Медленнее, — плавно ведет меня светловолосый юноша, который, в отличие от меня, точно не профан в этих делах, за что мне крайне стыдно. — Умница, — довольно шепнув на ухо, кивает Белов, как только я круговым движением возвращаюсь к нему, встав спиной, выставив правую ногу и склонив голову, тем самым завершая танец, который, кажется, запомню до конца жизни. — Каменская, — тянет препод, — растёшь, — и, улыбнувшись, хлопает мне. — Давайте еще пару раз прогоним, чтобы закрепить успех. И только попробуйте подвести меня завтра, — пригрожает кулаком мужчина и ставит мелодию в седьмой, вроде бы, раз — честно говоря, я уже и со счета сбилась. … только вот почему, несмотря на все это, несмотря на свое ко мне отношение, он помогает? Несмотря на то, что считает меня отбросом, не позволил тогда остаться с Олей наедине? Неужели все-таки в нем что-то изменилось в отношении ко мне? И мне вспоминаются слова Маргариты Александровны: «… Белов в последнее время потеплел», — от этого на душе становится легко и тепло, и хочется верить в то, что люди могут меняться не только в худшую сторону.

***

Сижу на своей кровати, забившись в угол, словно маленький ребенок, и, скрестив руки на груди и недовольно сморщившись, смотрю в стену. Тоже мне, чего удумала! Мало того, что в вещах моих роется, так еще и заставляет надеть на себя то, что я в жизни никогда в руки не возьму, конечно же, из принципа: сколько бы вещей мне мама не отправляла — ни одну из них я даже не примерила. Была бы моя воля, я бы ни копейки у них не взяла, только вот проблема в том, что на данный момент «родители» — мой единственный источник дохода. — Каменская, — уставив руки в бока, шипит Саша, — я сказала, что ты пойдешь на бал в этом! И только попробуй не согласиться — зарежу! — Не хочу, не буду! — словно ребенок, которого заставляют выпить какое-то мерзкое лекарство, воплю одно и то же в течение часа. — Я не буду носить то, что мне отправляет эта женщина! — и выставляю руки в оборонительном жесте. — Ничего не знаю, — гнет свою линию подруга. — В любом случае, тебе вальс танцевать. Не хочешь ли ты сказать, что собираешься надеть джинсы или юбку? — и щурит глаза. Твою мать, я об этом даже не подумала — вот бы выставила себя посмешищем перед всеми. — Так-то лучше, — кивает брюнетка и, победоносно улыбнувшись, бросает мне голубое платье. Одевшись, встаю перед зеркалом и в очередной раз удивляюсь тому, что я могу выглядеть очень даже ничего, если очень сильно захотеть или надеть на себя что-то, кроме брюк или джинсов. Собранная под грудью голубая материя подчеркивает аккуратную тонкую талию, а струящийся до пола шифон делает меня визуально выше. Цвет безоблачного неба подчеркивает цвет глаз и бледную кожу, а рыжие волосы, которые я благополучно покрасила, тем самым сделав ярче и насыщеннее, словно яркое пятно, хоть немного выделяющее меня из толпы. Незаметно для себя улыбаюсь и признаю, что у мамы не такой уж плохой вкус, даже знает размер, который я ношу. Интересно, откуда бы… погрузившись в свои мысли, не замечаю, как в комнату входит Саша, удовлетворенно качая головой и улыбаясь. — Больше болтала. Пойдем, — и манит меня к выходу из комнаты. Никогда не устану ей восхищаться: элегантна, красива, уверена в себе, с потрясающим вкусом во всем и чувством стиля. Даже сейчас. На ней надето длинное желтое платье, которое спереди достаточно закрытое, зато оголяющее спину, тем самым подчеркивая, казалось бы, ее недоступность, но, с другой стороны, кричащее о том, что есть тот, который уже давно занял ее сердце, ради которого она пытается выглядеть еще лучше, чье внимание пытается обратить на себя всеми правдами и неправдами, зная о его невозмутимости и безразличии ко всему. Ко всему, кроме одного — неё. Я бы передала ей слова Богдана, но сочла ненужным вмешиваться в их отношения, курс которых уже давно определен. Казалось бы, с того дня, когда Саша окатила Соколова стаканом воды. — Не волнуешься, подруга? — спрашивает по пути в актовый зал брюнетка, поправляя длинные темные локоны, струящиеся до поясницы. — Не особо, — почесав затылок, в очередной раз прогоняю танец, опасаясь того, что не справлюсь с длинным платьем. Это единственное, из-за чего я действительно переживаю. Надеюсь, не споткнусь. Почувствовав, как паника начинает поглощать меня с головой, смотрю по сторонам, пытаясь отвлечься от дурных мыслей. Коридоры красиво украшены самодельными снежинками, над которыми явно пыхтели какие-нибудь пятиклассники на уроках труда; по всему периметру стены увешаны мишурой и гирляндами — единственными источниками света, ведущими к дверям актового зала. Вдоль светлых стен стоят маленькие елочки, увешанные новогодними шарами, игрушками и конфетами, а на полу валяются цветные конфетти и… лепестки цветов? Не могу разглядеть в темноте, но атмосфера праздничная. В этом году ребята очень хорошо постарались, видимо, связывая это с тем, что все-таки последний Новый год в этой чертовой школе. — Удачи тебе, красотка, — и, подмигнув мне, Саша скрывается в толпе учеников, начиная протискиваться к лавочкам, где сидит ее класс, а я, взглянув на огромное количество народа, шумно сглатываю, стараясь успокоить расшалившиеся не на шутку нервишки и подобрав подол платья, поднимаюсь по лестнице за кулисы. Оказавшись в гримерной, вижу оперившегося о стену Олега, одетого в темно-синие брюки и светлую рубашку, который явно нервничает, доказывая это тем, что заламывает пальцы, точно так же, как и я. — Наконец-то, — выдыхает облегченно юноша и быстро подходит ко мне. — Значит, слушай меня внимательно и запоминай, — Белов пристально смотрит мне в глаза, отчего у меня по спине бегут мурашки, а сердце начинает бешено колотиться, и я опускаю взгляд, начиная рассматривать свои покусанные ногти, из-за чего Саша на меня частенько ругается. Вдруг Олег хватает меня за подбородок и вздергивает голову, снова заставляя смотреть на него, на его скулы, слегка пухлые губы и серые глаза, в которых я уже давно не вижу презрения. — Хватит отводить взгляд, — цедит юноша сквозь зубы, проведя свободной рукой по светлым волосам, — ты не жертва. Когда ты уже это поймешь? Я не собираюсь тебя убивать, достала, — и, отпустив меня, отходит на расстояние вытянутой руки. — Извини, — бурчу в ответ, — просто не могу долго смотреть в глаза, вот и все, — и пожимаю плечами, не зная, что еще сказать. — Там, — Олег кивает куда-то в сторону сцены, — очень много людей, поэтому не паникуй, пожалуйста. Представь, что там никого нет, и мы с тобой на обычной тренировке. Я буду вести, — скептически смотрю на него, — просто доверься мне, — уже мягче говорит Белов, оперившись одной рукой о стену, а другой — зарывшись в шелковистые волосы, и внимательно смотрит на меня, с толикой чего-то, что пока выше моего понимания. — Хорошо, — киваю я. — Готовы? — заглядывает в небольшое помещение Николай, на что получает утвердительный ответ. — Тогда вперед, Соколов объявит вас с минуты на минуту, — и улыбается. — Прекрасно выглядишь, Нелл, — исчезает за дверью, заставляя мои щеки покрываться румянцем из-за сказанных им слов. Все-таки приятно слышать комплименты в свою сторону. Прикладываю руку к лицу и направляюсь вслед за парнем, который только лишь закатил глаза на сказанные тренером слова и что-то проворчал. В этом весь Белов, только вот почему-то я не могу сказать это с прежней интонацией. Идем к кулисам, через каких-то пару минут мы выйдем на сцену и наконец-то станцуем этот грёбаный вальс, но… С силой сжимаю подол платья, пытаясь перебороть страх того, что забуду, споткнусь или того хуже — упаду. Начинаю тяжело дышать, снова и снова мысленно прогоняя танец, который с утра уже раз пять успела станцевать, но мне все равно мало: меня не покидает ощущение того, что я облажаюсь. Вдруг меня берут за руку и крепко сжимают. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Олегом, который пристально смотрит на меня. — Успокойся, прошу тебя, — говорит он тихим и хрипловатым голосом. — Я переживаю, — судорожно отвечаю я. — Это нормально же… — То, как переживаешь ты, это не нормально, — качает головой юноша. — Верь в себя, — Олег запинается, — в нас, — и, услышав наши фамилии, тащит меня за собой на сцену. — А еще ты потрясающа сегодня, — последнее, что я услышала, потому что дальше его слова прервал гул оваций и аплодисментов. Спокойно. Все будет в порядке. Я справлюсь. Мы справимся. Встаю напротив него, и юноша берет меня аккуратно за талию, словно боясь сломать, свет гаснет, и начинает литься песня — «Once upon a December». Вздохнув полной грудью, расслабляюсь, и Белов начинает меня вести, а я всеми правдами и неправдами стараюсь отвлечься от того, что платье слишком длинное, что я могу запнуться или споткнуться. И тут в голове всплывают последние слова Олега, которые заставляют поднять на него глаза. Его лицо спокойно, глаза смотрят куда-то вдаль, и парень явно о чем-то думает: о чем-то далеком, явно не земном. «Верь в нас», — снова прокручиваю эти слова в голове, и сердце ёкает. Я замечала в последнее время за собой, что уже не так реагирую на Белова… Только упустила тот момент, с каких именно пор. И сейчас, чувствуя его руку на своей талии, тепло его ладони и устремленный куда-то взгляд серых глаз, который всегда перехватывает мой и пытается удержать, я понимаю, что, кажется, начинаю влюбляться… И мои щеки тут же вспыхивают румянцем. И вот последний поворот, последнее объятие и наклон головы. Мы сделали это. У нас получилось! Только вот моя голова занята совершенно другим… Поклонившись, встречаюсь взглядом с Беловым, который довольно улыбается мне и, отпустив мою руку, уходит. И сразу становится как-то одиноко и холодно.

***

Обычно медленные танцы танцуют, а не просиживают пятую точку на одной из скамеек, расставленных по периметру зала. Конечно, я не спец в подобных вопросах, но тем не менее… Белов сидит напротив в окружении Полины, Оли и Регины и что-то увлеченно им рассказывает, ни разу не взглянув на меня, а я уже ненавижу этот вечер, когда ко мне пришло осознание мало того, что я влюблена, так еще и то, что Белов никогда не посмотрит на меня. Иначе он бы вряд ли весь вечер развлекался в компании девушек, которые меня ненавидят и хотят прикончить. И ладно, если бы он этого не знал… — Каменская, — слышится над моей головой знакомый голос. Поднимаю взгляд и вижу Максима — парня из параллельного класса, — отлично выглядишь. — Спасибо, — со скучающим видом отвечаю я и чувствую на себе прожигающий взгляд. Поворачиваюсь. Белов собственной персоной. — Ты что-то хотел? — уже с большим энтузиазмом говорю я Максу, увидев, что Ольга повисла у юноши на шее. — Ну, вообще да, — почесав затылок, отвечает темноволосый парень, — можем выйти? Поговорить нужно, — и смущенно опускает взгляд, что выглядит крайне мило и настолько душещипательно, что я не могу отказать. Тем более, вдруг что-то случилось. Смотрю на Олега, который мотает головой, явно давая мне понять, что этого делать не стоит. Прости, а с каких пор я должна его слушать? — Пойдем, — утвердительно произношу я, встав со скамьи и взяв подол платья. Мы выходим с Игнатьевым из душного зала в прохладный проветриваемый коридор, и парень манит меня в ближайший кабинет, из-за чего у меня в голове начинают мелькать подозрения: почему мы не можем поговорить в коридоре? — Я слушаю, — скрестив руки на груди, сдвигаю брови к переносице. — А тут нечего слушать, — как-то странно усмехается Максим, и от его застенчивости и смущения не осталось и следа. — Тут делать надо, — и начинает приближаться ко мне, тем самым заставляя прижаться к стене. Где-то мы это уже проходили. — Что ты имеешь в виду? — стараясь сдерживать панику, спрашиваю я. — Неужели непонятно? А как там Богдан это сделал? — усмехается Макс. — Или ему ты дала, — тут он хватает меня за руку и крепко сжимает запястье, — а мне не дашь? Знаешь, мой отец зарабатывает почти столько же, — и зловеще улыбается, приближая свое лицо к моему настолько, что между нами остаются ничтожные миллиметры. — Максим, послушай, — пытаюсь вразумить его я, но парень не дает мне этого сделать, накрыв мои губы своими, врываясь своим языком в мой рот. Грубо, зверски и явно намереваясь украсть не только мой «первый поцелуй». А глаза сухие, ни слезинки не течет по щеке… Сама виновата, дура. Говорили же, не нужно, а ты никогда никого не слушаешь. Слишком смелая стала в последнее время, вот теперь и получай. Сейчас ты лишишься не только девственности, а, может, еще и жизни, кто знает этого парня. — Тебя не учили, что, капая слюнями на чужое добро, можно и по роже получить? — не может быть. Громкий голос разрезает тишину, и в ту же секунду кто-то одергивает Максима от меня и, смачно врезав по лицу, выпроваживает к чертям из кабинета. Мы точно уже это проходили. И я не верю, просто невероятно. Поднимаю, на удивление, сухие глаза на Белова, и только хочу поблагодарить, как он начинает: — Значит, если с Неридовым ничего не вышло, то с Игнатьевым получится? Каменская, не опускайся до уровня шлюхи, это мерзко, — выплёвывает Олег. — Или тебе Богдана просто мало было? — презрительно то ли утверждает, то ли спрашивает юноша и направляется к выходу из кабинета. А мне больно. Словно ножом по сердцу: Олег считает меня шлюхой. И только сейчас я почувствовала что-то теплое на щеках — слёзы. — Между мной и Богданом никогда ничего не было, — чуть слышно шепчу я, будучи уверенной, что его уже нет в кабинете. — Что? — вскидываю голову и смотрю на Олега, который стоит в шоке. — Богдан и пальцем меня не тронул тогда, — отвечаю я, вытирая мокрые дорожки. — Вот она правда, а не те слухи, которые он пустил. — Получается… — Белов смотрит на меня ошеломленным взглядом. — Получается, зря я… вашу мать, — выругивается юноша. — Нел, — юноша подходит ко мне и берет за руки, отчего у меня перехватывает дыхание, — послушай… — Белов, — появляется в кабинете голова Димы, который мрачнее тучи, — твой отец… — Олег, даже не взглянув на меня, отпускает руки и выходит из кабинета, оставляя меня лишь теряться в догадках, что же он хотел сказать. И он впервые назвал меня по имени...