Пыльная история из придорожного бара для тех, кто всегда в пути.

Мне повезло единственный раз в жизни: мне повезло, когда я встретил тебя. Больше всего на свете я боялся тебя потерять. Мы с Фрэнком познакомились, можно сказать, на закате эпохи. Я, бывалый дебошир и отличный музыкант прошлых лет, перебрался в офисные белые воротнички, как только мир загремел грядущими переменами. Не то чтобы испугался, но кому будет приятно подставляться под неизбежный удар? Явно не мне. Тем более, что мир гремел переменами в самом буквальном смысле – ещё бы, эти подонки запрещали всё, что делало нас людьми. Рок-музыка попала под удар одной из первых, вместе со спиртным, сигаретами и даже крепким кофе. Каждый раз, выходя из дома, я цеплял взглядом огромный рекламный щит в целую стену жилого здания: «Алкоголь помогает тебе держаться сейчас. Ты закончишься вместе с ним. Будь сильнее своей зависимости». За что было обходиться так с лучшим другом всех меланхоликов – я не знал, но с момента появления этого щита чувствовал, что Большой Брат беспрерывно следит за мной. Словно наблюдает глазами нарисованной девицы с рекламы, до тошноты бодро улыбающейся своему стакану апельсинового сока. Это чувство нервировало, даже в квартире я задёргивал шторы, пытаясь скрыться от него. Пока их тоже не запретили. Шторы. Чёртовы тряпки на окнах. Власть была в руках параноидальных идиотов. Но у происходящего была другая сторона. Среди нас попадались люди, которые так и не подчинились руке в стальной перчатке – оппозиционеры. В дневное время их было не отличить от законопослушных граждан, но я, глядя на кого-нибудь, вечно задавался вопросом: «Может, как раз эта девочка, сквозь аккуратную блузку которой просвечивают татуировки, ночами взрывает гитарными ритмами подпольный клуб? Или мальчик, неуютно подёргивающий плечами в слишком узком пиджаке, расклеивает листовки о сходке в заброшенной котельной?» Видимо, тем же вопросом задавались полицейские, потому что люди периодически пропадали. Чаще всего именно те, на которых падало и моё подозрение. Был человек, а через неделю сгинул. И все трусливо поджимают хвосты – не слышали о таком, никогда не знали. Потом пройдёт какое-то время, а его правда будто бы и не было. Никогда. Америку 2084 года населяли бесплотные тени. Такой тенью был и я сам, чего не стыдился тогда и не стыжусь сейчас. Под лапой Цербера всегда тепло, уютно и почти не слышно криков грешников в том аду, который он устроил. Тем более, что Джерард Уэй – не абы кто, Джерард Уэй – инспектор тайной полиции, Джерард Уэй – породистая псина с золотым ошейником. В моём кухонном шкафу всегда была непочатая бутылка виски, а на окнах всё ещё болтались пыльные тряпки. Привилегии, достойные вожака своры. Наша неофициальная полиция (или самая что ни на есть официальная, это как посмотреть) только тем и занималась, что вынюхивала и высматривала всё, что могло подорвать репутацию нашего благочестивого правителя. В оппозиции нас называли Псами. Мне это отчего-то беспредельно льстило, наверно, потому что обожал хозяина всем своим существом от ушей и до кончика воображаемого хвоста, как полагается настоящему псу. Я был хорош собой, амбициозен и невероятно глуп. До сих пор я верю, что к главной встрече всей жизни меня вела судьба. Один за другим я получал знаки. Звонок телефона в городской будке и одно единственное слово с того конца провода – Фрэнк. С вопросительной интонацией. Трубку бросили после моего секундного молчания. Адрес на салфетке, принесенной ветром к моим ногам – старая, дореволюционная голубятня года так 2010-го. В ней даже были птицы, крыло одной из них перевязано платком с изображением прежнего флага, того, на котором ещё были звёзды, а не трехглавая гончая ада. Бог знает, зачем я снял его с голубя и обвязал своё запястье изнаночной стороной. В этом не было никакой зацепки, просто кусок ткани, за который меня самого могли вздёрнуть. Ношение символики САО – Свободного Американского Объединения, бывшего США – преследовалось по закону. Помните, что я говорил про параноидальных идиотов? Мы с мальчиком, к которому меня вела судьба, столкнулись в бедном и очень мрачном квартале. Там жили исключительно беженцы и изгнанники, иногда шныряли Псы, но боязливые горожане не показывались вовсе. Низкорослый ублюдок налетел на меня из подворотни, одним ударом прижимая к стене. Он и не думал бить меня, только сдернул с руки платок и одарил таким взглядом, от которого по позвоночнику пробежался холодок. – Я оставил бандану для Доста, а не для богатых придурков вроде тебя, – сквозь зубы процедил парень, ещё раз толкая меня в плечо, видимо, для убедительности. Признаться, я даже растерялся в первый момент. – Дост это… птица? – Да, идиот, птица, – он скривился, будто бы от зубной боли, – и я представить не могу, зачем таким как ты понадобилось шаркать по голубятням. Чтобы больше я тебя даже рядом не… – Захлопнись, – наконец опомнился я, перебивая его. – Ты даже говорить со мной не имеешь права, не то что указывать, куда идти и что делать. Мальчик приподнял бровь в презрительном жесте и ослабил хватку на моем плече. Он сделал это не из-за того, что я сказал, ведь он совершенно меня не боялся. Этот парень был пустым местом, но видел ничтожеством меня. Я должен был разозлиться, но это показалось мне чем-то поразительным. Я видел оппозиционеров раньше и сам перебил немало этих крыс, в глазах которых неизменно плескался страх. Они делали вид, что протестуют, но всё равно склоняли головы перед превосходством. А здесь всё было иначе. – Ладно, – он сделал шаг назад и обвязал вокруг шеи «голубиный» платок, – проваливай. Но, мой тебе совет, вынь палку из задницы, жить проще станет. Парень развернулся и пошел прочь по пустынной улице, не дожидаясь моего ответа. А я стоял и провожал его взглядом, как распоследний идиот, каким он меня считал. Сжимая в кармане складной ножик, я всё никак не мог понять, почему не прирезал дерзкого щенка на месте и отчего так тяжело теперь дышать полной грудью. Он, кажется, не бил меня под дых. Определенно, не бил. После этой встречи я начал копать под него. Парнишку хотелось посадить, если не повесить. Расследование шло полным ходом – через неделю я знал все его данные и мог круглые сутки отслеживать передвижения по городу. Но вопросов меньше не становилось. Отпразднуем первую победу, Джерард? Голос в твоей голове предлагает выпить цианидику. Фрэнк Айеро, 24 года. Порядковый номер 28461. С голосом в моей голове все было ясно, но как насчет голоса в телефонной трубке? Того ли Фрэнка он звал по ошибке всего месяц назад? У меня уже было достаточно сведений для того, чтобы Фрэнк предстал перед судом – все эти татуировки, которые он не скрывал, символика Старой Америки, сомнительные контакты и связи, нападение на одного из Псов. Этого было достаточно, но я хотел большего. Он никогда не должен был вернуться на свободу. Этот парень был опасен, я чувствовал нутром. Но в какой-то момент он просто исчез. Испарился с экранов наблюдения, а датчик под его порядковым номером пропал с индикаторов. Все указывало на то, что он просто умер. Я рвал и метал, мне не хотелось верить в то, что кто-то раньше меня успел расправиться с этой пакостной дрянью. Но вот прошёл месяц, а он так и не объявился. А потом всё решилось само собой. Одним спокойным, предельно спокойным и безмятежным вечером в мою квартиру постучал тот, кого я меньше всего ждал (и, пожалуй, надеялся) увидеть. Я неохотно открыл дверь и увидел на пороге того самого оборванца, ставшего моей идеей-фикс. Фрэнк выглядел ужасно – и это мягко сказано. Вся его одежда была в грязи, волосы свалялись в один драный клок, а бандана на шее стала бурой от запекшейся крови. Он, черт побери, был босым. Но, вы не поверите, его глаза по-прежнему горели огнём. А я стоял, как рыба открывая рот, и пытался вымолвить хоть слово. – Откуда ты… Как…? – Я следил за тобой. Ты ведь тоже следил за мной, правда? – он широко улыбнулся, отодвинул меня плечом и прошел в квартиру, как к себе домой. Беспечной наглости паренька я мог лишь позавидовать. Он, как ни странно, не подозревал о моей истинной деятельности. Считал меня офисным клерком, оказавшимся не в том месте. И потому, когда ему понадобилось убежище, Фрэнк не придумал ничего лучше, чем прийти ко мне, человеку, с которым его ничто не связывает. Я еле удержался от того, чтобы рассмеяться ему в лицо – действительно, где можно лучше спрятаться от врага, чем в логове самого врага. В ту ночь мне не спалось, и немудрено. Я наблюдал за юношей, свернувшемся на кожаном диване, и последними словами проклинал себя. Моя рука зависла над тревожной кнопкой, но так и не коснулась её. Я не сдал его в первую ночь, не сдал и никогда после. Мальчишка был безрассудно храбрым. Когда за ним гналась полиция, он просто вырезал из своей шеи отслеживающий чип. Рана предсказуемо загноилась, и мне пришлось обрабатывать её, в то время как он шипел от боли, пытаясь отмахнуться от меня. До дрожи в коленках меня пугала мысль, что я возился с преступником, заботился о нём, как о равном. Это была чистейшая глупость в моём исполнении. Но жизнь текла своим чередом, и вскоре сомнения ушли в прошлое. Он был самым ярким персонажем моей истории, как герой тех комиксов, которые парень таскал ко мне домой в несчётных количествах. Да, Фрэнк так и не ушёл, оставшись жить у меня, а я был не особо-то против. Постепенно я привязывался к нему, к нашим ночным разговорам и глупым спорам, к тому теплу, которое он дарил абсолютно всем. Потом его стало сложно отпускать. Не все ночи мы проводили за разговорами, порой он уходил к своей оппозиции и мог не возвращаться сутками. Я дергался, изводился, почти страдал, а потом плюнул на все и добыл нам пару мобильных телефонов – еще один предмет дефицита. Стало не особо легче. Но на большее я был не способен. Он жил одним днём. А мне бы привязать его и удержать возле себя подольше. Но сделать так я не мог – в неволе он томился. Даже когда я упрашивал лишний день посидеть дома, не провоцировать защитников порядка, к вечеру он начинал сходить с ума. Метался, как зверь в клетке, ускользая лишь от света фонаря, глядящего на нас своим мертвенным оком. И мне снова приходилось отпускать его. Знал бы кто, как я боялся каждый раз, когда он в одиночку переступал порог нашей квартиры. Но мои кошмары в эти ночи принадлежали только мне. Слишком разными мы были, слишком разную жизнь вели. Фрэнк искренне считал, что переучил меня за эти, подумать страшно, несколько лет. А я хотел больше всего на свете, чтобы он оказался прав, при этом ничего не меняя сам. Но рано или поздно должно было случиться столкновение, и оно случилось. Все наши иллюзии просто разбились о прибрежные скалы реальности. Приплыли. – Я не хочу кормить твою глупую птицу, если ты сдохнешь! Я должен был сказать совсем не это. Следовало признаться, что он значил для меня непростительно много, что я не мог спать, пока он подставляется под удары судьбы, и что я готов выбросить сердце к его ногам. Но это ничего не изменило бы. Сердце продолжало биться в груди, а он полоснул меня взглядом, полным неприкрытой боли. Оглушительно хлопнула дверь. Несколько дней он не появлялся дома. Искать было бесполезно, я это знал. Оставалось только надеяться, что он вернётся невредимым. Но на одной надежде долго не проживешь. Вот и я прожил ровно до звонка на наш предупредительный номер. – Джи, наша вылазка провалилась, – сбивчиво сообщил Фрэнк, задыхаясь от быстрого бега. – Уходи, дома небезопасно. Псы проводят зачистку всего района. Я чувствовал, как моё сердце проваливается в пятки, поочередно ударяясь обо все внутренности. Фрэнк никогда не звонил просто так, нет, даже не так – Фрэнк никогда не звонил. Я понимал, что это значит. И вот опять, нужно было ответить хоть что-то, но я молчал, сжимая телефон до боли в пальцах. Мое горло будто забило раскаленным песком, а перед глазами проносилась вся жизнь – не моя, наша с ним жизнь. Я словно бы знал, что она окончена этим чертовым звонком. – Я уведу их на юг, там на площади будет ждать оппозиция, – снова заговорил Фрэнк, видимо, догадавшись, что ответа он не дождётся. – Мы справимся. Но если что-то пойдёт не так, знай, я… а, ладно, не важно. Увидимся, Джерард. Связь прервалась. У меня оставался только один выход, и тот через окно. Но я поступил так, как должен был – встал, стиснул зубы и пошел туда, где вершилась моя судьба. В тот вечер мои верные Псы обмыли кровью улицы этого тихого города. Помощь так и не пришла, ведь миссия провалилась с треском, а потеря была невелика. Беглецов отсекали по одному, пока не остался последний. На площади я нагнал Фрэнка. На площади Фрэнка нагнали Псы. Вожак своры – вся пасть в кровавой пене. Я мог остановить их тогда, хватило бы взмаха руки. Кастетом в переносицу ближайшей твари. Быть может, я самоуверен, но лишь самую малость. Девять из десяти на то, что я перебил бы этих щенков. Но я стоял и смотрел. Кусая губы, захлебываясь всхлипами с привкусом металла, но не двигаясь с места. Вожак своры – это я. Бутылка виски на неделю – откуда только взялись силы тянуть. Неделю я отсиживался дома, а алкоголь пел колыбельные моему здравомыслию. О том, как всё будет хорошо, о том, как быстро я забуду своего бесконечно тёплого мальчика. Всё то, за что боролся Фрэнк, больше не имело смысла, и я привёл Псов в штаб-квартиру повстанцев. Никогда не думал, что в нашем городе так много бунтарей. Моими усилиями был разбит сильнейший противник, и Цербер щедро наградил меня. Но ни свобода, ни деньги, ни власть не дали мне прощения. Я так и не увидел его в остекленевших глазах человека на площади и потерял покой, наверно, навсегда. Расшатанные ставни моего сознания распахнулись – внутри бесновался ураган. Как наяву я видел всё, что будет после смерти Фрэнка, и просто не мог этого допустить. Псов оставалось всего четверо, каждый – мой подчиненный или ученик. Кто-то из них обернулся и взглянул на меня с восторженной преданностью. А я смотрел на него, на эти руки в крови и чувствовал, как поднимается во мне кипучая ярость. – Мистер Уэй! – радостно оскалился он, привлекая внимание остальных. И тут Фрэнк поднял глаза, сталкиваясь со мной взглядом. Сначала удивлённо, а после со спокойным пониманием он смотрел на меня какие-то доли секунды, которых оказалось достаточно. Он уже стоял на коленях, но сломлен отчего-то был я. И может быть поэтому я принял единственное верное решение. Фрэнк простил меня сразу. Не потому что беспредельно любил или знал, что я этого заслуживаю. Но я впервые поступил по совести и сам попытался исправить свои ошибки, и он не мог об этом забыть. Гнев захватил меня тогда, стоило мне увидеть Фрэнка поверженным. Этот человек изменил столь многое, и я не мог позволить просто сломать его. Не представляю, как нам удалось сбежать тогда, но к ночи мы оказались в штаб-квартире. Какой переполох мы подняли тогда – спасению Фрэнка был рад абсолютно каждый в этой большой семье, но я был чужаком, и ничто не могло это изменить. Я остался среди повстанцев и помогал им во всём, но и через неделю, и через месяц, и через полгода я продолжал ловить на себе косые взгляды. Люди смотрели на меня, оппозиционера, Джерарда, а видели только убийцу, на всю жизнь получившего клеймо Пса. Что говорить о них, если даже Фрэнк вскоре перестал тянуться ко мне в этом звенящем напряжении. А как-то раз, примерно через год после чудесного спасения, он подошёл ко мне и всунул в руки походный рюкзак. И всё сразу стало ясно. – Планируется большое дело, и мы выводим из города всех, кто не может помочь. Ты тоже уходишь, без вариантов. Но кто знает, если ты пойдешь к побережью, в один из освободившихся городов, может, мы ещё встретимся когда-нибудь, – Фрэнк горько улыбнулся, глядя куда-то сквозь меня. – И знаешь, я же люблю тебя. Спасибо за всё. Парень привстал на носочки и прижался своим лбом к моему, легко обнимая за плечи. Я осознал в тот момент, что это было не его решение, но порой от наших желаний не зависит ровным счётом ничего. И я отправился в путь. Бесконечный путь, как бесконечная история нашей борьбы. Не знаю, освободится ли когда-нибудь Новая Америка и встретимся ли мы вновь, но я надеюсь, ведь это единственное, что мне осталось. И буду надеяться впредь. Иначе что мне делать в опустевшем Сан-Франциско и ради чего вести чужую борьбу, если где-то далеко не горит для Фрэнка моя путеводная звезда?

What have I become? My sweetest friend Everyone I know Goes away in the end.