Золотое сердце

Все это началось неуловимо. Поначалу он даже не придавал этому значения. Размытые светлые силуэты, маячившие на грани взгляда. Мелькнувший край плаща у края двери, слишком знакомый смех, на который он оборачивался и понимал, что обознался, и эхо голосов в солнечный день, тонувшее в золоте тумана. Потом появилось странное вязкое послевкусие, от которого он никак не мог отделаться. Словно в воздухе вокруг все время разливался запах крови – тошнотворно-неуловимый, совсем легкий, из-за которого его вечно тянуло полоскать рот. Танцевавшие в солнечных лучах пылинки напоминали крошечные хлопья пепла, поднимавшиеся от погребальных костров, которые он видел столько раз. А потом появились они. Он отмечал их сразу, отворачиваясь от неподвижных глаз в толпе. Без рук и ног, перебинтованные, потерянные, напуганные, плачущие – все они звали его едва слышно, как единственного проводника и спасителя, почти царапая без этого измученный мозг тихим шепотом, похожим на голоса за слишком тонкой стенкой дома. Шепот обращался в навязчивый зуд в затылке, сбегавший по шее спазмами боли. Они предпочитали стоять где-то возле домов, прячась за спинами других людей. Они звали его. - Командующий… Он шел мимо. - Сэр… Лучше не смотреть в пустые глазницы. Не обращать внимания, что девочка лет семнадцати с перекинутой через плечо косой слишком похожа на живую. Слишком, если бы не расплывающаяся по всему животу кровь. - Я ведь выживу?.. Я же выживу?.. Сколько было этому мальчишке? Шестнадцать? Пятнадцать? Его успели забрать, лишь когда ему откусили обе руки, и они ничего не могли поделать – только смотреть, как из него утекает жизнь. Эрвин Смит помнил, что очень убедительно врал, говоря мальчику, что он выживет, прекрасно осознавая обратное. Этот ребенок заплакал у него на руках, а потом умер. - Командир, почему?.. - Я буду видеть?.. Дальше. Дальше. Не смотреть. Не слушать. - Пожалуйста, скажите моей маме… Робкие, тихие, плачущие голоса, сливающиеся в один. Эрвин Смит всегда предполагал, что за все свои приказы, за каждого мертвого мальчишку и девчонку, которым не было и двадцати лет, когда их сожрали заживо, он будет гореть в аду, но никогда не думал, что ад настигнет его еще при жизни. Возможно, проклятия потерявших самое дорогое в своей жизни матерей и отцов, которые он слышал в свой адрес, действительно имели силу. Возможно, у него действительно осталось куда больше совести и подобия порядочности, чем думал даже он сам, и они разъедали его изнутри. Это они пахли кровью и пеплом. Это они обращались к нему лицами, звавшими его в лесу, в казармах, в городе, в его собственной комнате, во сне, в зеркалах, где его правая рука была на месте, до локтя обагренная кровью. - Сэр? Он вздыхает. - Что, Петра? Она выглядит чуть-чуть усталой и, в отличие от других, иногда зовет его напрямую, но лучше бы она не умела говорить совсем. Ее умиротворенная улыбка смотрится неестественно на фоне россыпи алых бусин крови, лежащих на лице, и поломанных рук, которые висят безвольно, как плети. - Вы скучаете по нам? Он молчит. - Командир Эрвин, я ведь не уйду, пока вы не ответите. Эрвин прикрывает глаза перед зеркалом и ополаскивает лицо, зачерпывая воду оставшейся левой рукой. Ледяная влага охлаждает горячий, будто от температуры, лоб. - Возможно, - голос у него звучит чуть слышно. Эрвин Смит хлопает дверью и выходит прочь. Петра не следует за ним туда, куда он идет - на деревянное крыльцо возле казарм. Там, где больше простора, и дует ветер, запахи земли и осени перебивают кровь и пепел, а розовые стрелы облаков полукругом опоясывают рыжее солнце и синее небо. Ему кажется, что он почти свободен от их присутствия. За спиной слышится поскрипывание половиц и тихие шаги. Кто-то живой. - Командир? – это Армин. Он стесняется обращаться к нему напрямую, и ведет себя так робко, словно боится. - Что, Арлерт? – говорит он тихо. Мальчик-солнце, который почти годится ему в сыновья, и пока что жив. Ни на кого больше из юнцов он не возлагает таких надежд, как на него, и иногда его тошнит от одной мысли, что ждет этого ребенка. Чему его придется научить. Армин молчит, а потом встает рядом, кладя руки на теплое от солнца дерево перегородок. Светлая макушка едва достает Эрвину до плеча, и он видит, что щеки Армина малиновые, будто тому стыдно. Маленький солдат вздыхает, зажмуриваясь, и коротким кивком отбрасывает со лба светлую челку, но когда начинает говорить - голос мальчика звучит лишь едва громче, чем его собственный. - Извините меня, но я боюсь за вас. И остальные… они тоже. Это не наше дело, но нам страшнее, чем когда-либо. Он был удивлен – солдаты обычно никогда не набирались храбрости говорить что-то настолько личное. Это вообще было не принято. Но нет никакого смысла злиться на тех, кто рассчитывает на него. - Почему? - Потому что вы сам не свой, - Армин говорил очень тихо. – С вами что-то случилось после… после того, как вас ранили. Словно видите что-то, чего не видят другие. Другие понимают, что вы изменились, но… Арлерт умолк и покосился на него почти воровато, словно боялся оскорбить или получить наряд вне очереди, и больше всего был похож на взъерошенного воробья, который клевал хлебные крошки, раздумывая, подпрыгивать ли поближе, или ему и так неплохо. - Говори как есть. После того, как я лишился руки, подчиненные боятся, что я свихнусь. Армин вздохнул и раздраженно царапнул деревянные ограждения. - Нет. Мы боимся… что вы нас бросите… из-за этого. Эрвин смог только усмехнуться и почти по-отцовски растрепать жесткие светлые волосы, а потом накрыть плечо мальчика тяжелой ладонью. Странное тепло заботы окатило его мягкой волной, и почему-то от этого стало чуть легче дышать. Мир вокруг как будто в одночасье налился большей густотой и краской, и кровь, которую он чуял в воздухе последние недели, почти исчезла. - Не бойся, Армин. Вас я не брошу. Он было собирался сказать, что «все будет хорошо», но ложь просто не смогла слететь с языка. В этом мире редко что оканчивалось хорошо, и он знал, что пятнадцатилетний мальчишка сейчас понимает это так же хорошо, как и он. - Разведка без вас погибнет. Вы же знаете это. - Знаю, Армин. Знаю. Непрошеная мысль, что он хотел бы иметь такого сына, неприятно царапнула его изнутри, и была тем хуже, что он понимал, во что превратится этот мальчик с его же подачи. В этом мире, в этой войне – с детьми, у которых золотое сердце, не поделаешь ничего другого, потому что остается только два пути. Некоторые закончили его. Эрвин был уверен, что они сейчас стоят вокруг них и улыбаются ему, зовут его, и спрашивают, не скучает ли он по ним. Просто когда светит солнце и шелестит багряно-рыжая река опавшей листвы, их не слышно. Петра стояла под раскидистым дубом на краю огромного поля перед казармами. Ее медные волосы почти сливались с осенней листвой. Даже отсюда он видел, что она улыбается, как и всегда – умиротворенно и чуть-чуть печально. За ее плечом стоял Майк. Эрвин знал, что где-то рядом есть и другие – целая вереница знакомых и чуть менее знакомых лиц и имен. Ветер принес шепчущее эхо их голосов, но в воздухе больше не пахло кровью. - Не скучай по нам, командир… Они растворились, шагнули разом назад, спрятавшись между деревьев, и все же он знал, что они всегда рядом. Всегда – поблизости от него. Эрвин Смит чуть крепче стиснул плечо Армина. Он хотел сделать все, чтобы защитить его и других детей от этих голосов. Все, чтобы они никогда не услышали их.