Что если?..

Ничего не осталось. Пусто. Начинаясь где-то у кадыка до самых почек внутри давящая, беспросветная пустота. Губы могут улыбаться и натягиваться в хищном оскале, руки выполнять самую черную работу – но внутри пусто, как в высохшем колодце. И чужие слова утешения - мелкие подачки, что бросают туда окружающие, с уханьем летят в зияющую бездну. Мариан Хоук живет в Киркволле. Каждый день, поднимаясь еще до первых петухов, она идет в портовые доки, прихватив с собой Бетани, туда, где у них работа с ушлой эльфийкой по имени Атенриль. И каждый день трудится, отрабатывая долг этой остроухой, который та заплатила за несчастных ферелденских беженцев. За трех беженцев рода Хоук. Не за четверых. Им удалось спастись, им, и суровой рыжей женщине отдавшей Моровой Орде своего мужа. Не важно как, и не слишком понятно – зачем. Чтобы жить? Чтобы жить, когда умер он? Она должна была почувствовать себя свободнее. Ей были противны те отношения, они вызывали горячее желание отмыться, как-то избавиться от этой въевшейся в душу грязи… может быть, снять с себя кожу… но Мариан любила Карвера. Любила так, как не могла бы полюбить никогда в жизни больше. Глупого, несносного, ревнивого мальчишку, вечно всем недовольного… она видела того, кем он мог бы стать. Она видела в нем любовь. Искренность… запал. Мариан не задумывается об этом уже несколько месяцев. Ее глаза пусты, губы улыбаются, руки открывают замки и шарят по карманам. Днем она похожа на одного из тех гномьих истуканов, которым так дивилась Бетани всякий раз оказываясь в гномьем квартале. Ночью она утопает в своем одиночестве, не в силах даже заплакать. Иногда еще она гладит в пальцах потертый камушек – медальон, который так любили отец и брат. Ее горе было бы даже естественным, если б не ее болезненная страсть ласкать себя, шепча о Карвере. Бетани знает. Лиандра делает вид, что не видит, не знает и не слышит ничего. А еще… еще есть Гамлен. Тот самый странный дядюшка, брат, при воспоминании о котором Лиандру трясло. Но он по крайней мере жив, мстительно думает Мариан, наблюдая с безмолвным равнодушием, как мать ругается со своим братцем, «великодушно» приютившим их семейство у себя в халупе. Неизвестно почему, но в такие минуты Мариан молчит и осуждает… но не дядюшку, а мать. За что? Возможно за то, что в ее крови тоже есть эта отвратительная черта – питать ненормальные симпатии к родственникам. Возможно, за то, что Лиандра винит ее, именно Мэри – в смерти Карвера. А может, просто от бессилия. Время бежит быстро, но Мариан не становится лучше. Киркволл – серый город, полный пустых и безликих домов, однотипных и простых, и людей, в которых слишком много ферелденских черт. Однажды, сторожа контрабанду антиванского яда в порту, Мариан замечает в толпе мрачного храмовника с черными волосами, непослушно топорщащимися на голове. И в этот момент пустоту словно пронзает что-то, но явно не луч света. Боли, граничащей с безумием, может быть. Ей даже кажется, что это галлюцинация, порожденная терзающими ее в ночи фантазиями. В тот день она останавливает угрюмого рыцаря, чуть ли не прижимает к стене, с сумасшедшим блеском в глазах пытаясь понять кто перед ней. Но это не он. Всего лишь мимолетное сходство. С тех пор она видит его в каждом встреченном по пути мужчине, в каждом новом знакомом. Даже в гноме или эльфе она способна увидеть какую-то черту – усмешка, взгляд, мановение руки или тембр голоса… и все это вызывает в ней отвращение, выливающееся в болезненную бессонницу ночами. Она мучается мыслями, на которые никто не даст ответа. А каким бы он стал теперь? Что бы говорил, что бы делал? Если б он остался жив… рискнула бы она снова поцеловать его?.. Иногда, она может напиться и забыть о нем, но только до тех пор, пока не спадет хмель. Карвер преследует ее, кажется, абсолютно везде. Как демон. Как какое-то наваждение. И даже дома, встреченная каким-нибудь натужным упреком Гамлена, она лишь слышит его слова произносимые губами ненавидимого дядюшки. В такие моменты ей хочется ударить его, избить до полусмерти за это ужасное сходство. Что уж говорить об отражении в зеркале, откуда на нее смотрят глаза, сочетающие во взгляде печаль с возмущением и едва скрываемым отчаяньем? Что говорить о Бетани? - Я могу тебе как-то помочь? – жалобно спрашивает сестра. У нее та же кожа, тот же нос, те же волосы на ощупь. Иногда Мэри даже приходит безумная идея поцеловать эту нежную девочку, чтобы попробовать – на вкус ее губы такие же, как у него? - Оставь меня, - отвечает на вопрос младшей сестры старшая Хоук и прикрывает уставшие, красные от напряжения глаза. Однажды, долг Атенриль оказывается оплачен. И пустота поглощает всю Мариан, от темных мешков под глазами, вплоть до ломких ногтей на ногах. Остается лишь одержимость. Паранойя, делающая каждого прохожего копией давно погибшего мужчины. Он повсюду… и нигде. Мэри переходит грань, за которой не остается выхода… Она не чувствует жалости, ни к сестре, ни к матери, не чувствует ничего, что могло бы хоть как-то оживить застывшие внутренности. Ей хочется хорошенько напиться. В Висельнике впрочем, всегда открыто. Хоук сидит у барной стойки, опрокидывая в пустой желудок кружку за кружкой отвратительной жижи, воняющей табаком, грязными тряпками и крысиным дерьмом. Напивается достаточно быстро для того, чтоб решение, которое она так долго откладывала, наконец, было принято. - Слышали? Говорят, что Мор-то в Ферелдене – не настоящий! Никакого Мора не было, собачники все придумали… - болтает один пьянчуга другому. - Ага… иди и скажи это Кусланду … - икает обиженно какой-то светловолосый увалень в углу. Мариан даже не вздрагивает, услышав знакомую фамилию. Когда-то… когда-то она мечтала о том, что потерявшийся в лесу юноша, назвавшийся Айданом, даст о себе знать… она верила, что сможет быть счастлива. А теперь ей все равно. Ничего не осталось. Внутри зияет дыра и лишь совсем чуть-чуть мерзко от его низкого обмана и гавкающей подачки… Перед глазами мутнеет быстро, пожалуй, даже слишком. Яд, украденный у контрабандистов, силен, и учитывая голодные спазмы в животе, должен действовать еще быстрее. В желудке у Хоук болезненно жжется и от колик, ничего не различая перед собой, она опрокидывает со звоном очередную посудину, которую подсовывает ей Корф. И блюет на свои сапоги. - Мэри… Мариан! – слышит она, как будто сквозь толщу воды и летит на пол, прямо в свежую лужицу болотного цвета. И все стихает. Последнее что она видит – потертый камешек на веревке, наполовину запачканный вонючей блевотиной. И это кажется ей неправильным. Ужасно, дико неправильным, только протянуть руку и очистить его она уже не в силах. Исчезает пустой, серый мир с этими безликими людьми, в каждом из которых она видела одного несносного мальчишку… Но ненадолго. Боль возвращается снова. Оживляет. Сначала режет в груди, потом чуть ниже, потом в носу. Как будто бы очень тяжело вдохнуть. - О, слава Андрасте… она приходит в себя! – заплаканный голос Бет. - Подождите. – напряженный голос, незнакомый. Он мужской, но при этом чуть-чуть плаксивый, уставший и… потерянный. Мариан не может понять, почему этот слабый голосок с непонятным акцентом кажется ей таким похожим… на ее собственный. Вместо того, чтоб разобраться в своих мыслях, Хоук делает вдох и судорожно дергается набок, пытаясь срыгнуть и вытолкнуть из горла несуществующий липкий комок. - Спасибо вам… я думала, что это конец… - Подождите! Я еще не закончил… В глубине желудка, наконец, стихает последний тлеющий огонек. Все тело слегка колотит, но боли нет. Мариан открывает глаза и с трудом различает в полумраке чью-то потрепанную мантию и посох. Потом бледную руку с длинными пальцами, сжимающими маленький сероватый камушек. Мэри тянется к нему, впервые за целый год ощущая хоть какие-то чувства. Радость? Страх? Благоговейную истерику, если такое возможно. Дрожащие руки, в шрамиках и царапинках, попахивающие отвратным элем из «Висельника», сжимают дорогой сердцу медальон. А потом Мэри видит бледное, худое лицо, заросшее щетиной и усталые карие глаза, в глубине которых словно бы плещется лириумный свет, голубой, как небо. В этих глазах печаль сочетается с затаенным возмущением и едва скрываемым отчаяньем. - Вы хотели отравиться, монна. Зачем? – волшебник спрашивает устало, даже как-то укоризненно. - Меня… мучает… демон, - хрипло проговаривает Мариан, широко-распахнутыми глазами вглядываясь в незнакомца. А потом, наконец, позволяет себе зарыдать от боли. Громко, навзрыд. Слезы бегут неудержимо - словно внезапно пробившийся источник, на дне казалось бы высохшего колодца. Целитель хмурится и что-то проверяет пасами руки. Потом понимает, глядя на взволнованную девушку, назвавшуюся сестрой. Его взгляд скользит по помещению, от одного мелкого побирушки, спящего на полу, к другому, стоящему в очереди за какой-то очередной микстурой. Женщина на кровати беззвучно плачет, сгибаясь под тяжестью неизвестного горя. Она не одержима. Более того, теперь даже не больна. Но целитель не может почему-то просто взять и отвернуться от нее. Он медленно вдыхает, собираясь с невеселыми мыслями. Отделить демона от тела можно лишь, убив тело. Даже если демон – это воспоминания. Но неужели у нее не осталось ничего светлого, ничего доброго от того образа, который теперь причинял ей такую боль? - У меня есть зелья, убивающие память. Я мог бы дать вам их, монна, - садясь на край утлой койки, выдыхает Андерс. Но в красных от слез, усталых глазах, в бледном лице, таком похожем на его отражение в зеркале, он не видит ничего, кроме протеста: - Нет, - женщина прижимает занятный андерфелский медальон к себе и шепчет, с неожиданным чувством в голосе, словно просыпаясь от долгого, очень долгого сна, - это память! И Андерс выдыхает, почти свободно – кое-что светлое еще осталось.