Габриэль. Люблю до боли.

Л. Лавина. Ты похож на лавину. Едва я засыпаю, ты уже ждёшь меня у дверей, чтобы отправиться в новое путешествие куда-то. Я вся свечусь от счастья, когда ты обнимаешь меня крыльями и перемещаешь, когда накрываешь собой: лавиной ярких, любящих взглядов, ласковых или шутливых слов и новой информации, которую ты выдаёшь мне о новом месте, лавина твоих эмоций, проходящих сквозь меня, лавина новых чувств, рождающихся где-то глубоко внутри… Это потрясающе. Но под этой волной нечем дышать. Ю. Юдифь. Ты часто так меня называешь, смеясь, что я бросаюсь грудью на тернии, когда защищаю что-то, дорогое мне. И шепчешь на ухо, что я так же красива. Лгун. Но это приятно. Я, конечно, не знала Юдифи, но уверена, что не стою ни тебя, ни её. Это моя карма, но мы есть друг у друга, потому что по какой-то глупой закономерности тебя притягивает именно ко мне, проблемной, как к замечательному и доброму Сэму тянуло Лилит и Руби, как к грешному и бунтарному Дину тянуло Анну и Кастиэля. Б. Белизна. Твои крылья золотые. И ты ненавидишь сияющий белый цвет, у тебя зубы в буквальном смысле скрипят, когда что-либо белоснежное и сверкающее появляется перед твоим взглядом. Снег – исключение, если в дополнение к нему идёт Рождество. Белоснежное напоминает тебе о Люцифере, который был твоим самым близким в ангельской семье, созданной Творцом, и пал; о Михаиле – гордом, хладнокровном монстре, когда-то тоже бывшем любящим и преданным твоим братом; о Небесах, твоём вечном доме, исторгнувшем тебя, как дезертира и предателя, будто тебя там не было, но в который ты, несмотря ни на что, будешь хотеть вернуться, но навеки оторван от них, и поэтому часть твоих перьев выгорела от горя, стала чёрным золотом. Я тоже ненавижу белый цвет. А золото – люблю. Оно как солнце, а под солнцем равны все. Л. Люцифер и Локи. Больная тема в нашем с тобой тандеме. Ты не хочешь говорить об Апокалипсисе, о том, что творит твой по-прежнему любимый брат. И в моменты, когда я пытаюсь узнать, выживешь ли ты в борьбе с ним, не пожалеешь ли, не пожертвуешь ли собой, сможет ли всё у нас быть хорошо, ты включаешь Локи, прячась в изобретённых тобою реальностях за стеной пошлых и жестоких шуток, обманывая и меня, и себя самого. А моя женская интуиция вопит, чтобы я вцепилась в твою рубашку и не отпускала тебя никогда. Но ты не позволяешь мне всего этого, исполняя свой братский долг перед человечеством. Ю. Юность. Ты вечно юн. Это факт. Твой вессель является твоим уже триста лет. И он не подвержен старению, застывший в своём физическом состоянии навечно под действием архангельских сил. Я не такая. И мне страшно думать о будущем, потому что я-то всё ещё развиваюсь. И очень скоро начну стареть. И наверняка надоем тебе, сколько бы ты не утверждал обратное. Но ты – мой вечно юный бог. Давно уже завладевший секретом вечной молодости, давно уже автономно правящий своим собственным миром. Твоя юность не позволяет пока стареть и мне. Д. Дом. У тебя нет дома. Нет, у тебя тысячи жилищ по всему миру, которые пустуют в ожидании, когда ты от скуки сменишь местопребывание именно на них, но места, где тебя любят и ждут – нет. В этом мы невероятно похожи – меня дома держат за предмет, которым можно кичиться (наша дочь лучше всех учится, пишет стихи и прозу, побеждает на олимпиадах и литературных конкурсах), но никак не за ребёнка. Меня не любят и не ждут. Поэтому, застыв среди миллионов равнодушных людей, я жду только тебя, как Хатико, покорно, и радуюсь даже тому, что ты есть хотя бы в моём сне. Дом, как ты любишь говорить, не может быть чем-то неодушевлённым. У ангелов искажённое представление дома. Дом для них – это человек, который любит их всей душой и готов добровольно уйти в Ад за своего ангела. Твоим домом стала я. О. Обнять. Ты такой милый и беззащитный порой, что тебя хочется обнять – приласкать русые непослушные волосы, погладить по щеке, намурлыкать на ушко нежные слова, ласково обвить шею руками и заглянуть в бездонные янтарные глаза невыносимо любящим взглядом. И я обнимаю. Ты дышишь в мои волосы и успокаиваешь сердечный ритм своего весселя, гораздо лучше контролируя окружающий тебя мир, когда я с тобой. Тебя необходимо обнимать постоянно. Ты – кинестетик. Ты просто дышишь этим тактильным кайфом, когда моё сердце находится в непосредственной близости от твоего. И ты слушаешь, как говорят они на своей азбуке Морзе о тёплой и пушистой, как рыжий кот, как твои волосы, любви, и окончательно успокаиваешься, забываешь о той суете, из которой всегда приходишь ко мне. И обнимаешь в ответ. Б. Боль. Боль – это то, что переполняет тебя порой. Ты начинаешь становиться задумчивым, дышишь глубоко и рвано. Боль – это то, что причиняет тебе твоя семья, ведь ты любишь их больше всего на свете и желаешь им добра. Боль – это то, что ты испытываешь, когда разговариваешь с братьями и сёстрами-ангелами. Боль – это единственное пугающее и одновременно отрезвляющее ангелов чувство. Чувство, испытываемое в самой полной мере тогда, когда ломаются крылья. Я никогда не причиню тебе боль. Ты испытываешь её и так слишком много и часто. О. Одиночество. Ты невероятно одинок. Одинок в своём стремлении образумить братьев, одинок – потому что чужой среди своих и свой среди чужих. Слишком далёк от бесчувственных ангелов, слишком близок к чувствительным людям. Ты ушёл с небес и стал Трикстером, но до конца мир никогда не примет твою двойственность, как не примешь до конца её ты сам. Я тоже одинока в своей бесшабашной любви к тебе, в своём стремлении открыть истину, открыть тайны религии миру. Меня страшит это, и я метаюсь в поисках того, на кого можно опереться, как и ты, так долго, что найти не составляет труда. И в конце концов мы находим друг друга. Цепляемся за чужие/родные плечи, находим чужие/родные губы и спасаемся, спасаемся от этой вечной жестокости, от холода и закрытости остальных. От одиночества. Л. Любовь. Ты говорил, что в неё не веришь. И целуешь меня с такой нежностью, с такой всепоглощающей любовью, противореча сам себе, что рвётся сердце, подкашиваются колени, поджимаются пальцы на ногах. Она, эта несуществующая, по твоему мнению, любовь, плещется в твоих янтарных глазах, и смеющиеся бесенята лихо плавают брассом и ныряют в океане тёплого золота. Ты утверждаешь, что это обыкновенное слово, но трепещешь всем своим существом, слыша его из моих уст. Пытаешься продолжать не верить в него, но с каждой нашей встречей, с каждым поцелуем веришь ещё больше. Для тебя, твердишь ты, она не существует. Однако я для тебя – целый мир. И именно твои сомнения создали любовь. И. Истина. Истина неоднозначна: мы с тобой и пара, и не пара. Но мы вместе, несмотря ни на что. Мы – это вызов всему миру, твоя гордость и моё самобичевание, твой свет и моя тьма. Мы создаём баланс, схожий с Инь и Ян. И наша с тобой истина заключается в том, что это МЫ нужны миру. Не мир нам, мы ему. Чтобы не умерла любовь. Чтобы светило солнце. Чтобы оставалась чистой и абсолютной одна истина, известная ещё со времён проповедей апостола Павла – любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Потому что истинная любовь, любовь такая, какой она должна быть, есть, пока есть мы. Мы есть наша любовь. А любовь – есть Бог.