тайны много не живут

Он делает это не из принципа, нет – чуть ли не смешное из всего, что приходило Аркадию на ум; потому что дядя при нем, при них двоих говорил о принципах, и хотя не было ничего в том нелепого, что можно холодным голосом высмеять, указав зорким наметанным глазом, не было этого точно, но Базаров все равно скривил губы в самой очевидной простой усмешке. Ведь может дело в выдержке – она может изменить ему, и, черт, часто изменяет человеку, но тогда это - чувство, одно из. Он сжимает руку Аркадия, и она отдается болью, но так, что нельзя высвободить, но можно сжать сильней. И похож этот жест, ненужный – так кажется одному из них, но не Аркадию, и ненужный потому только, что им не удержать, бесполезный и болезненный, смешной; похож – молот и наковальня, последний день творения, сказка про двух принцесс, влюбленных друг в друга, как в самих себя, устлавших грехами себе невидимый мост через обрыв. И пока Базаров держит его за руку, глаза словно не видят. Он наизусть знает своего друга – выше на голову, с глазами, даже светлеющими на солнце – все равно темными; но они могут темнеть сильней, и Базаров умнее его, находчивей, безрассудней, и не может даже понять самого себя. Аркадий же его с закрытыми глазами видит. Принимает его, как шестым чувством угадывают катастрофы, как отбегают прочь от зло вздрагивающего дикого зверя, только Базаров держит его за руку, и все, что остается – с закрытыми глазами заворожено ждать. Почти по-доброму он говорит Аркадию среди яркого полуденного неба, по щиколотку в траве - Недолгая у нас выйдет дружба. Прежде чем подумать, или хотя бы замолчать, чтобы он продолжил, возмущенно и, все таки, справедливо, Аркадий сбивает его с толку, быстро начиная говорить - Мы можем уехать из поместья, я почти сам этого хочу. Правда, Евгений, ты стал мрачнее. Я не понимаю пока, но очень постараюсь, если ты объяснишь. - Ты неправильно понял. Не похоже на оправдание, на сокрытие словами правды, потому что он не захотел вложить в них больший смысл, и то, что они изначально значат, кажется Аркадию не слишком легким. - Наконец стал считать меня глупцом, что и находиться не можешь рядом? - Это, думаю, легко бы тебе далось пережить. Также легко, как потерю руки – понимает он, но в конце готов был и к этому. И к чему похуже. Базаров держит его за руку – не сжимает больше, осознанная и принятая со всеми правилами роль ведущего, и хоть это не нужно ему, и чуждо, никогда раньше не – Аркадий улыбается очень приятно. И смеётся тихо, и слишком просто расстраивается, и никогда не жалеет себя; сказать все равно нужно - Нет, я скоро умру. - Ты разыгрываешь меня! Доктор, неужели есть наука заглядывать в будущее? Он сцепляет руки его со своими обеими, и есть сам все то, чего Базаров бежит – покой и тепло лучших душевных чувств; только умирать нужно там, где нравится, но не тащить за собой в землю солнечный луч, а сам он не может даже отнять у Аркадия руки. И что он сделает, если не позволит себе сказать ему уродливую, ненормальную правду, чтобы отпустил руки со страхом и недовольством, навсегда отпустил – не жалеть чужих, но признаться в своих, он не сможет этого и только, но. Возможно, Аркадий не станет слушать – слух его не привык к таким признаниям, и он не поверит ничему. Поэтому он обнимает его, даже ни на минуту не смягчая выражения лица, приподнимает слегка в объятии. Целует воротник около шеи, не кожу, невесомо касаясь губами, и задевает пальцами спину под рубашкой. Если один кто-то не делает открытия, его, возможно, так и не сделает больше никто. Аркадий обхватывает его руками – он весь взгляд, весь приоткрытые розовые губы; и медленно наклоняет к нему лицо.