Осколки

Вспышка. Стены студии окрашены в белый, провоцируя болезненные ассоциации. Палаты, койки, стоны тех, кому руки в медицинских перчатках по осколкам склеивают рассудок. Но здесь роскошь. Белый фон отправится на глянец, впитывая в себя портрет юноши с неестественным цветом глаз. Змеиные. В них всегда отражается чернота. А «белый» и «болезнь» очень похожи. Вспышка. Изящество кукольных поз. На мне вычурный, облитый блеском костюм, стилизованный под эпоху Шекспира. Белые чулки, острые носы. Сладкобархатная пошлость. «Великолепно!» — публика запишет дизайнера в одноразовые гении. «Безвкусица», — думаю я, разодетый глянцевым полубогом. Вспышка. Фотограф улыбается, фальшиво насвистывая в унисон мелодии, звучащей на фоне. За небольшим столиком сидят две девушки, ассистентки, оживленно разговаривают, усугубляя без того какофоническое совершенство происходящего. Я продолжаю работать бездушно, откидывая волосы, усыпанные миллиметровыми звездами. Иссиня-черный космос, искусственное солнце студийных ламп. Осколки. Вспышка. У зеркала стоит Драйзер, привычными движениями поправляя воротник своего превосходного костюма. Улыбается. Все как обычно. Он всегда ждал меня после съемок. Вспышка. Я замираю, потому что чувствую, как по щекам текут слезы. Что?.. — Все нормально? Слышу озадаченный голос фотографа. Он опускает камеру, и теперь отчетливо видно, как его обыкновенно тупое выражение лица преображает участие. Я вздрагиваю и дрожащими пальцами касаюсь своей щеки. Смотрю удивленно на влажные подушечки, будто впервые вижу, как тает эта алмазная влага. — Да-да, все хорошо, Тэд. Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Мы шли молча до моей квартиры. Ты отмалчивался всегда, когда был не в духе, а я чувствовал тотальное внутреннее разорение уже которую неделю. Поэтому разговорам мы предпочли трупное молчание. Наливаю вино в высокий бокал, украшенный витиеватым узором, напоминающий мне лабиринт и день, когда имели глупость познакомиться. Помнишь?.. Теперь я пью как сукин сын. Предательски дрожат руки. Скажи, откуда взялась эта дрожь? Делаю глоток. Два. Три. Роняю бокал, вплетая пальцы в собственные волосы. Следом — коленями в осколки. Худые плечи вздрагивают каждый раз, когда перевожу дыхание. — Господи, ну дурак! Опомнился. Благодарю! Ты услышал грохот и мои редкие всхлипы. Обнимаешь за плечи, поднимаешь на руки и несешь на наш диван, где так самозабвенно трахались каждый божий день, когда ты приходил ко мне. Кладешь бережно, улыбаясь. Смотришь в помертвевшие, бледно-зеленые глаза, гладишь по волосам. Почему ты похож на бога? — Других таких бокалов больше не делают, — ты шутливо приподнимаешь бровь, убирая сбившиеся смольные пряди мне за ухо. — А твоими стараниями из набора осталось только два. Только два. Ха-ха. Нам хватит. Тебе нужен кто-то еще, чертов педант? Я ухмыляюсь по-лисьи, как ты любишь. Тянусь к твоим губам, обнимая за шею, и ты отвечаешь порывисто, властно. Подаешься навстречу. Лишняя одежда летит прочь, обнажая разгоряченные, сливающиеся воедино тела. Ты двигаешься жестко, властно, не давая мгновений опомниться, а я лишь всецело доверяюсь твоим объятиям. Ты всегда был безудержно жарким душой. Всегда давал понять, что холод внешний компенсируется огнем внутренним. Но, Господи, почему так холодно? Мне холодно, черт возьми. Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Эхом разносится гул. Ты хватаешься за бок, согнувшись от боли, а лицо искажает мучение. Просыпаюсь от того, что невыносимо сильно жгут раны. Приподнимаюсь на локтях, тяжело дыша, смотрю на изуродованные стеклом колени. Той же звездной россыпью, что недавно венчали мои волосы, осколки вонзаются в открытые раны, отражаясь солнечным золотом. С тихим стоном поднимаюсь на ноги, ковыляю до спальни, где хотел обнаружить тебя. Пусто. Что? Сегодня воскресенье, Тео. Где тебя черти носят? Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Эхом разносится гул. Ты хватаешься за бок, согнувшись от боли, а лицо искажает мучение. – Тео! Ты сгинаешься почти пополам, смотришь исподлобья вперед. Знаешь, кто убил тебя. Знаешь, черт возьми! Падаешь на колени, хрипло дыша. В глазах отражается ненависть и пустое, такое жаркое непонимание. — Гамлет, мне очень жаль, — улыбается Есенин. Мой друг. Он позвонил пару часов назад и сказал, что очень хочет проведать. — Я.. я не очень понимаю, — на одном выдохе. Наливаю кроваво-бархатное полусладкое. — Ничего, он был из тех, кто должен рано кончить. Ты заслуживаешь лучшего. Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Эхом разносится гул. Ты хватаешься за бок, согнувшись от боли, а лицо искажает мучение. – Тео! Ты сгинаешься почти пополам, смотришь исподлобья вперед. Знаешь, кто убил тебя. Знаешь, черт возьми! Падаешь на колени, хрипло дыша. В глазах отражается ненависть и пустое, такое жаркое непонимание. Заваливаешься на спину. Совершенно нелепо, некартинно. Падаю пред тобой на колени и обнимаю, заглядывая в умирающие, иссиня-белые глаза. — Кстати, о лучшем… — светловолосый юноша продолжает, замечая, что теряет меня в мире несуществующем. Ты подходишь ко мне и ласково обнимаешь за талию. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Улыбаешься. Улыбаешься, любимый мой ублюдок. Где ты пропадал? Он не верит. — Тео, ты вернулся? Хочешь вина? Мой голос дрожит. Есь смотрит в пустоту за моей спиной. Поднимается, берет за плечо. — Его убили месяц назад, — шепчет, сжимая кость так, словно желая вернуть меня в реальность. Но вот же. Моя реальность. Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Эхом разносится гул. Ты хватаешься за бок, согнувшись от боли, а лицо искажает мучение. – Тео! Ты сгинаешься почти пополам, смотришь исподлобья вперед. Знаешь, кто убил тебя. Знаешь, черт возьми! Падаешь на колени, хрипло дыша. В глазах отражается ненависть и пустое, такое жаркое непонимание. Заваливаешься на спину. Совершенно нелепо, некартинно. Падаю пред тобой на колени и обнимаю, заглядывая в умирающие, иссиня-белые глаза. — Тео, в чем дело? — вижу, как кровь расстилает ковер под твоим исполинским, восхитительным телом. Боже, как же я хочу лечь рядом. Молчишь. Слабеющими пальцами вплетаешься в мои волосы, улыбаешься страшно. Будто теперь совершенно все знаешь. Совершенно все. Прошу, не оставляй меня. Не оставляй, слышишь! Я вздрагиваю. Убираю руку с плеча и поворачиваюсь туда, где стоишь ты. Вот же! Самый живой человек на свете. Обхватываю руками твою шею и утыкаюсь лбом в плечо. Рыдания схватывают хрупкое тело, и теперь невозможно остановиться. Ты гладишь грубыми ладонями плечи, спину. Шепчешь мне сладкие утешения. Боже, испачкал кровью мою любимую рубашку. Или это вино? — Я жив. Не слушай, прошу, — на одном полувздохе. Приподнимаешь мое лицо за подбородок и касаешься израненных губ поцелуем. Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Эхом разносится гул. Ты хватаешься за бок, согнувшись от боли, а лицо искажает мучение. – Тео! Ты сгинаешься почти пополам, смотришь исподлобья вперед. Знаешь, кто убил тебя. Знаешь, черт возьми! Падаешь на колени, хрипло дыша. В глазах отражается ненависть и пустое, такое жаркое непонимание. Заваливаешься на спину. Совершенно нелепо, некартинно. Падаю пред тобой на колени и обнимаю, заглядывая в умирающие, иссиня-белые глаза. — Тео, в чем дело? — вижу, как кровь расстилает ковер под твоим исполинским, восхитительным телом. Боже, как же я хочу лечь рядом. Молчишь. Слабеющими пальцами вплетаешься в мои волосы, улыбаешься страшно. Будто теперь совершенно все знаешь. Совершенно все. Прошу, не оставляй меня. Не оставляй, слышишь! Касаешься окровавленной рукой моей щеки и смотришь… Как ты смотришь. — Я люблю тебя, мой маленький паршивец, — на едином выдохе произносишь ты, вдруг вздрагивая всем телом. Лицо твое искажается мукой, и я в рыданиях припадаю к твоей слабо приподнимающейся груди, пытаюсь дозвониться до неотложки. Но в телефонной трубке реквиемом — короткие гудки. В моих волосах вместо звездной россыпи — твоя кровь. Они убили тебя. Я убил тебя. — Мой дорогой, в него выстрелили из пистолета месяц назад. Есенин подходит ко мне со спины и берет за запястье, оттягивая назад, заставляя посмотреть в глаза. — Ты что, видишь его? Я киваю, не вытирая слез. А ты разочарованно качаешь головой и разворачиваешься, скрываясь за углом коридора. — Тео, пожалуйста! — бросаюсь в твою сторону, чтобы остановить. Я чувствую, как ты оставляешь меня. Есенин перехватывает меня за предплечье и разворачивает к себе. Молча смотрит в отсутствующие, бесцветные глаза, а после прижимает. Слышу, как часто бьется его сердце. Вспоминаю, как беззвучно остановилось твое. Вспышка. Оглушительный грохот, похожий на выстрел. Эхом разносится гул. Ты хватаешься за бок, согнувшись от боли, а лицо искажает мучение. – Тео! Ты сгинаешься почти пополам, смотришь исподлобья вперед. Знаешь, кто убил тебя. Знаешь, черт возьми! Падаешь на колени, хрипло дыша. В глазах отражается ненависть и пустое, такое жаркое непонимание. Заваливаешься на спину. Совершенно нелепо, некартинно. Падаю пред тобой на колени и обнимаю, заглядывая в умирающие, иссиня-белые глаза. — Тео, в чем дело? — вижу, как кровь расстилает ковер под твоим исполинским, восхитительным телом. Боже, как же я хочу лечь рядом. Молчишь. Слабеющими пальцами вплетаешься в мои волосы, улыбаешься страшно. Будто теперь совершенно все знаешь. Совершенно все. Прошу, не оставляй меня. Не оставляй, слышишь! Касаешься окровавленной рукой моей щеки и смотришь.… Как ты смотришь. — Я люблю тебя, мой маленький паршивец, — на едином выдохе произносишь ты, вдруг вздрагивая всем телом. Лицо твое искажается мукой, и я в рыданиях припадаю к твоей слабо приподнимающейся груди, пытаюсь дозвониться до неотложки. Но в телефонной трубке реквиемом — короткие гудки. В моих волосах вместо звездной россыпи — твоя кровь. Они убили тебя. Я убил тебя. Чувствую, как ты оставляешь меня. Просто уходишь, как любил, когда я намеренно скверно оскорблял тебя, чтобы выбить спокойствие и черствость, которые порой были действительно невыносимы. Но на этот раз я не при чем. Какой-то ублюдок выстрелил в тебя в переулке, завершая свой очередной рабочий денек. А уже завтра ему вручат зеленую пачку, перетянутую резинкой. Всего лишь выстрел и кровь на безукоризненно белой рубашке. Всего лишь. В результате пострадала вселенная. Ведь именно так. Ухмыляюсь ему в лицо. Сбрасываю руку со своего плеча и мчу следом за твоими исчезновениями. — Тео! — заглядываю в гостиную, улыбаясь и стирая слезы с лица. – Тео! Ты сгинаешься почти пополам, смотришь исподлобья вперед. Знаешь, кто убил тебя. Знаешь, черт возьми! Бегу дальше, чуть прихрамывая, так как вчерашняя рана дает о себе знать. Открываю дверь нашей спальни. — Теодор! — Тео, в чем дело? — вижу, как кровь расстилает ковер под твоим исполинским, восхитительным телом. Пусто и здесь. Только твои аккуратно сложенные вещи и два чересчур правильных и безвкусных портрета. Воздуха не хватает. Падаю на колени, отчаянно хватаясь за волосы. Есенин подбегает, трясет за плечи. Он боится похоронить меня здесь, в этой квартире, пропитанной воспоминаниями и жизнью. А я бы хотел потеряться. Чувствую, как ты оставляешь меня. Просто уходишь, как любил, когда я намеренно скверно оскорблял тебя, чтобы выбить спокойствие и черствость, которые порой были действительно невыносимы. Но на этот раз я не при чем. Какой-то ублюдок выстрелил в тебя в переулке, завершая свой очередной рабочий денек. А уже завтра ему вручат зеленую пачку, перетянутую резинкой. Всего лишь выстрел и кровь на безукоризненно белой рубашке. Всего лишь. В результате пострадала вселенная. Ведь именно так. Исчез, как бывало утром, когда целовал меня на прощанье и оставлял одного в постели, скрываясь за решеткой неизвестных мне текстов и измышлений, а мир теперь больше не склеить, как тот самый бокал с тем самым чертовым витиеватым узором. Возвращайся. Здесь теперь все — безжизненность.