Гори, Москва!

Уж как темная ночка мне матушка, Да и месяц месяцович мне батюшка, А меньшая сестрица полудница, Уж как старшая злая молоньица. Ой ты ночь, моя ночь, где твоя дочь? Говори-гуляй, Москва, да за околицу не выходи, Гори-пылай, Москва, высоко кружат гуси-лебеди. Говори еще, Москва, о темном золоте семи холмов Гори свечой, Москва, как летний дым горька твоя любовь.(с)

Город горит. Как в 1812 году, многие из Иных, наверное, еще помнят те годы. Только сейчас по обуглившимся улицам столицы не ступают сапоги Бонапарта, не слышна характерная французская речь. Горит не оставленный тактическим решением город, горят перенаселенные дома, горят живые люди, брошенные в спешке вещи, нажитые непосильным трудом... Мы перегнули палку. Никто не поспорит с тем фактом, что мы давно шли к этому, мелкие стычки все чаще напоминали не локальные неприятности, а хорошо спланированные с обеих сторон акции-поводы для того, чтобы развязать открытое противостояние. И мы своего добились. Темные просто воюют, за себя. Мы же - Светлые - что-то опять защищаем собственной силой и кровью. Для нас крайне важно иметь идею, даже сверхидею. Иначе никак нельзя. Пламя пробирается в самые узкие щели, охватывает и новые, и старинные постройки. Стены Кремля черны от копоти, кто бы помнил, что когда-то они были ярко-красными. Простые люди бегут кто куда, к родственникам в другие города и страны, просто подальше от этого адского пожарища. Мне кажется, я мог бы потушить его. Или заставить других это сделать. Но я молча стою и смотрю. Дайте мне смысл, объясните же, почему я должен это сделать, и я сведу свои силы под ноль, но спасу этот город. Но правда в том, что его не за что спасать.

На семи-то холмах гуси-лебеди, О семи сердцах лебедь каждая, Уж как первое сердце жемчужное, А седьмое-то сердце железное. Ой ты ночь, моя ночь, кто твоя дочь? Говори-гуляй, Москва, да за околицу не выходи, Гори-пылай, Москва, высоко кружат гуси-лебеди. Говори еще, Москва, о темном золоте семи холмов Гори свечой, Москва, как летний дым горька твоя любовь.

На экране еще работающего мобильника ожидаемый текст: Артур 16:57 Придурок! Немедленно уезжай. Это приказ! Слишком эксцентрично для Великого Темного, я так считаю. Но сейчас все находятся на пределе. А он еще и с нижних слоев Сумрака почти не вылезает. Вообще-то сейчас я должен бы срочно побежать к Гесеру, показать это сообщение, это будет еще одним шансом выйти на местонахождение Завулона. Зачем? Чтобы убить конечно же. Мы ж тут воюем, Вы разве не знаете еще? За моей спиной ласково пылает Тверская. Обезумевшая женщина пытается бежать, волоча за собой тяжеленные тюки, видимо с дорогими сердцу вещами. Я легко касаюсь ее сознания, совсем чуть-чуть Света и ей уже легко, она воодушевлена, она дышит новой целью - бежать как можно быстрее - это самое главное. И, возможно, у нее даже получится... Знаете, чтобы сделал сейчас Завулон? Прикончил бы ее, скорее всего, хотя бы чтобы не мучалась. И мне все больше кажется, что он был бы прав.

У меня в Москве колокола звенят – Троерукие, шестикрылые, Семистрельные, невечерние, Да и огненные мои лебеди! Ой ты ночь, моя ночь, я твоя дочь! Говори-гуляй, Москва, да за околицу не выходи, Гори-пылай, Москва, высоко кружат гуси-лебеди. Говори еще, Москва, о темном золоте семи холмов Гори свечой, Москва, как летний дым горька твоя любовь.

Среди догорающих зданий и свежих костров, в своем костюме с иголочки он смотрится как Всадник Апокалипсиса. Я сгибаюсь пополам, задыхаюсь гарью и смеюсь, без остановки, до истерики. - Какого черта, Городецкий?! - Сам ты черт, Завулон, ну правда... - не могу справиться со смехом, это уже нервное. Прижаться к костлявому плечу, вдохнуть наконец-то не гарь и смог, а его родной запах. Всем телом прочувствовать как же он на самом деле вымотался и устал. Никто уже не рад, что война началась. Спала эйфория, молодые получили свои лавры и места на кладбищах, и пора бы было закончить, но мы слишком амбициозные и глупые твари, чтобы вовремя остановиться. Нам сносит крышу, и мы взгрызаемся в глотки друг другу, пусть даже наши челюсти не предназначены для хищной охоты. Мы убиваем не за поступки, а за "цвет" - Темный или Светлый, какая на хуй разница? - задаю я вновь этот вопрос Завулону. Он морщится. Но ничего не отвечает. Также молча целует в лоб. - Так нельзя жить, Антон. Нельзя жить... - Да, нас не поймут. Лучше бы мы с тобой на этом самом месте перебили уже друг друга?! - и я не хочу слышать его ответ, потому что знаю его наперед. Он не сможет. К сожалению не сможет. А ведь это бы все остановило. Прекратилась бы страшная, нескончаемая Варфоломеевская ночь московского разлива. А самое ужасное, что и я не смогу. Ни силы не хватит, ни... равнодушия. - Уходи, Антон. - Ты мог бы... я не буду оказывать сопротивления, если только для вида. Гесер попросит мир после этого, я уверен. - Убирайся, Городецкий, - Вы видели когда-нибудь как трясутся руки у Великого Темного? А я вижу, прямо сейчас. Я лишь подхожу ближе, еще ближе. Пусть он одумается, пусть его, хотя бы его разум победит чувства. Еще раз целует в лоб, проводит сухой рукой по щеке, сжимает плечо. Портал прямо под ногами, я ничего не успеваю сделать, я снова один посреди огня. Посреди двух огней. Как летний дым горька твоя любовь...