Бывший сосед.

      Хань не чувствует себя уверенно в помещении, насквозь пропахшим спиртным, запахом тел и почти до тошноты сильной мускусной вонью секса. В темноте не видно практически ничего, и лишь частые цветные лучи, разрезающие глухую темноту позволяют будто покадрово заметить, как в дикой агонии двигаются сразу сотни тел под один и тот же ритм. Ему хочется сбежать. Хотя бы потому, что все это настолько отвратительно, неправильно – и вообще, он ведь не такой! Он не ищет секса на одну ночь! И все же, сглотнув вязкую слюну, медленно двигается дальше, едва протискиваясь меж крепких парней и аккуратных девушек ему по плечо, и то и дело чувствуя, как чужие руки, так и норовят схватить его за крепкую задницу. Он выворачивается и как-то по-детски прикрывает аккуратными ладонями аппетитную попу, стараясь идти чуть быстрее и не дышать так часто. Относительное спокойствие наступает только у барной стойки.       Он не понимает, почему его друг детства – Чанель – для первой встречи спустя долгих пять лет, выбирает именно это место. Он помнит его еще пухленьким парнишкой из соседней по лестничному пролету квартиры, который постоянно таскался с какими-то странными зверьками: они были чуть вытянутыми, с аккуратной мордочкой и глазами-пуговками, но паинька-Хань никогда не трогал их, округляя свои потрясающие оленьи глаза каждый раз, как только зверек принимался смешно тянуться к нему всем мускулистым телом. Уже позже Хань узнал, что эти зверьки назывались хорьками, и уже в Китае сильно жалел о том, что так и не взял подержать одного из них на руках. Теперь, в первую очередь, он намеревается спросить, не держит ли Пак до сих пор дома таких же.       Чанёль опаздывает. Хань ждет его в указанном месте уже больше двадцати минут и время от времени вытягивает длинную шею, стараясь разглядеть привычные очертания. Увы, это невозможно. Он не видел Чанёля слишком долго. Бармен предлагает ему пару раз налить что-нибудь крепкое, но он отказывается и опускает взгляд в пол, как девчонка-первокурсница.       Долговязый, исхудавший и успевший за это время из мальчика-соседа дорасти до парня-суперзвезды, Пак опускается рядом с ним как-то слишком неожиданно, а после улыбается на все тридцать два, как умел еще в детстве, и чуть щурит неосознанно от улыбки правый глаз. Это выглядит просто очаровательным, и, да, Хань залип бы на его голливудскую улыбку, если бы не все остальное в целом: его рыжие, растрепанные во все стороны, обожжённые краской волосы, черная футболка с глубоким вырезом, прилипшие вплотную к длинным ногам темные джинсы и дорогущие спортивные часы на широком запястье. Хань не узнает его, именно поэтому поспешно отворачивается. - Эй, - басит Чанёль своими умопомрачительным голосом – Хань думает, что вполне мог бы свалиться, если бы не сидел на заднице: - Хань? Лу Хань?       И Хань осознает, что, да, это – Пак Чанёль собственной персоной. Именно поэтому медленно поворачивается к нему лицом и улыбается как-то, то ли забыто, то ли растерянно: - Привет… - Ооо, - наконец довольно гудит Пак, не переставая улыбаться, а после кидает бармену вполне себе вальяжное и самоуверенное: - давайте сразу три бутылки.       Хань не понимает, три бутылки чего именно, но Чанёль старательно вливает в него содержимое одной из них. Горло обжигает, и он морщится, начинает дышать через рот, но после почему-то расслабляется. В голове легкое головокружение, хочется улыбаться, подобно последнему придурку, и, кажется, все лучше некуда. Хань смотрит на Чанёля и хлопает своими длинными ресницами, а после растягивает карамельные губы в улыбке и обхватывает ими же горлышко бутылки.       Через полчаса он в хлам.       И это можно понять отнюдь не потому, что он гудит, требует еще и смотрит на всех с такой жадностью, будто готов разом на все. Нет. Это все потому, что он смотрит на Чанёля с неприкрытым удовольствием и, ощущая, как чужая тяжелая ладонь опускается на его бедро, лишь слишком пьяненько посмеивается, а после тянется к Паку.       А дальше он не понимает, что происходит. Не понимает, как это так получилось, что Пак с такой удивительной легкостью подхватывает его на руки и, закинув длинные стройные ножки себе на талию, тащит прямиком в мужской туалет. Не понимает, почему он прижимает его к стене всем своим крепким телом, но замирает от разряда тока, когда некогда самый близкий друг вдруг склоняется и прижимается к его шее пухлыми губами, а длинными пальцами залезает под футболку и еще долго шарит под ней, задевая бусинки сосков, очерчивая каждую едва проступающую мышцу. Он цепляется пальцами в его широкие плечи и тихо, как-то слишком сдавленно хрипит, не узнавая себя: - Чанёль-а…. - Ммм? – Гудит Пак ему в шею, прикусывая слегка кожу и, наконец дотрагиваясь пальцами до холодного метала увесистой пряжки ремня Ханя.       Ханю не требуется почему-то много, чтобы заткнуться и совсем ничего не говорить против. Пак просто пробивается пальцами под резинку его келвинских штанов и сжимает уже слегка напряженный член в ладони, а второй рукой шарит по собственной ширинке, как-то неловко расстегивая ее, а затем и железную пуговицу трясущимися от желания пальцами.       Хань перед ним просто потрясающий: маленький, аккуратный, хрупкий, но в тоже время настолько горячий и желанный, что крыша простреливает себе башню и летит навстречу к асфальту через космос.       Он поспешно стаскивает с Ханя штаны вместе с трусами и разворачивает ничуть не сопротивляющегося парня к себе спиной, давит слегка на поясницу и заставляет прогнуться, а после долго пожирает взглядом изящную спину, с очаровательными ямочками на пояснице, крыльями лопаток и ярко выделенными ребрами.       Долго он терпеть не может, поэтому шарит в своих карманах поспешно и, выудив презерватив и смазку, зажимает первый в зубах, а после выдавливает из тюбика довольно приличное количество смазки.       Податливые мышцы принимают в себя сначала один палец, чуть напрягаются при вводе второго, но все же Хань тихонько и так сладко стонет, когда подушечками Пак теребит набухший комок нервов. Еще через пару минут Чанёль добавляет третий, разрывая зубами упаковку презерватива, а после раскатывая его по длине члена, все еще продолжая медленно трахать пальцами Ханя. - Хватит, а, - раздается его тихий голосок, и Чанёль соглашается, с чавкающим звуком вытаскивая длинные пальцы и придвигаясь к нему вплотную. Он толкается медленно, слабо соображая, но не собираясь доставлять боли. Сначала вводит раскрасневшуюся до предела головку, затем одним толчком входит до середины, и уже после, опустив ладони на упругие ягодицы и крепко сжав их, медленно входит до упора. Хань тихо, но протяжно стонет, откинув голову и приоткрыв ротик. Он тянется ладошкой к собственному члену, но тут же получает по руке.       Больше об этом думать не приходится: он едва успевает цепляться пальцами за стены, царапает кафель коротко постриженными ногтями и стонет, стонет, стонет. Громко, пошло и так соблазнительно, что при каждом движении Пак порыкивает в ответ, крепче сжимая задницу в ладонях и рискуя оставить хорошие кровоподтеки. Он чувствует себя внутри Ханя до отвратительного прекрасно: так тесно и горячо, что крышу напрочь сносит. Поэтому он лишь пару минут двигается медленно и плавно, думая, какой же нежный и очаровательный Хань, а после еще полчаса буквально вдалбливает мальчишку-соседа с оленьими глазами в грязную стену общественного туалета, совсем позабыв о незапертой двери. Он двигается резко, грубо, извлекая звонкие шлепки от ударов бедер и кусает Ханя за плечо, то до удивительного ласково и аккуратно, то крепко впиваясь зубами, будто бы собираясь прокусить.       Хань кончает на стену и собственную футболку, а после чувствует, как подкашиваются ноги. Чанёль же продолжает вбиваться в идеальное тело, придерживая его, прижимая уже грудью к той же стене и прижимаясь своей к его спине. Через пару минут, кончает и он, а затем, вслушиваясь в тяжелое дыхание, скользит ладонями вверх по чужому телу, обхватывает его и прижимает к себе слишком крепко, не позволяя упасть коленями на пол. Пак дышит ему на самое ухо, прикрыв глаза, а после прижимается губами к шее как-то трепетно. Он целиком и полностью закрывает своей широкой спиной хрупкого Ханя, и все равно чуть горбится, прижимая крепче, будто в немом позыве никому больше не отдавать. - Покажешь хорьков? – Вдруг, как-то насмешливо бросает, кстати говоря, все еще слишком пьяный Хань.