Зазеркалье

1528 год, 6 марта по юлианскому календарю. Такая сводящая с ума какофония звуков случается с городом только раз в году, в преддверии Великого поста. Здесь и музыка, и выкрики прохожих, и хохот кутил, и грудной женский смех, - на Венецию опускается карнавал. Ночной город оглушает, сбивает с ног безудержным весельем, раскрепощенностью и сладострастием. Говорят, что в эти дни близ Большого Канала пирует сам дьявол. Юноша улыбается, прикусывая полные, чувственные губы, и тихо стонет, и запрокидывает голову. Он буквально вжат в стену телом своего спутника; спутника, который припадает окровавленным ртом к его шее и вперемешку с поцелуями выкачивает из молодого человека остатки жизни. Юноша еще сильнее вцепляется пальцами в кафтан незнакомца и нетерпеливо ерзает, прижимаясь к сильному, сухому телу. Он еще не понимает, что от смерти его отделяет всего пара неторопливых глотков этого чудовища в человеческом обличии. - Достаточно, Элайджа, - звучит холодный, незнакомый голос. – Ты же не хочешь, чтобы сын дожа бесследно пропал в разгар карнавала? Молодой человек чувствует, как властные губы оставляют в покое его шею, и недоуменно переводит взгляд со своего спутника на вошедшего в маске. Светлые глаза в прорезях гипнотизируют, и нет возможности не подчиниться тихому приказу: - Тебе пора покинуть нас, Луиджи. Парень выскальзывает из комнаты, а Клаус недовольно смотрит на брата: - Соизволь объясниться. - В чем именно, брат? - пытается изобразить недоумение Элайджа, утирая перепачканные губы тыльной стороной ладони. – Ты так мило резвился в обществе двух почти живых куртизанок… Я решил, что тоже имею право на толику веселья. Клаус рычит и мощным рывком впечатывает брата в стену, сжимая руку на его горле, заставляя хватать ртом воздух. - Веселье?.. Я не позволю тебе веселиться таким образом. Он срывает с лица мешающую маску и впивается в губы старшего настойчивым, властным поцелуем. Отстраняется, не разжимая пальцев: - Ты – только мой, Элайджа. Только мой. Несколько долгих секунд Клаус наблюдает за хрипящим братом и, наконец, оставляет в покое его горло… Только для того, чтобы запустить руку в спутанные черные волосы и резко дернуть вниз: - Повтори! Элайджа, все еще пытаясь отдышаться, запрокидывает голову и хрипло произносит: - Я… только твой, Никлаус. И ты это знаешь. Младший разжимает пальцы и отстраняется, задумчиво прохаживаясь по комнате и садясь на высокую кровать у распахнутого балкона. Разглядывает свое отражение в роскошном муранском зеркале напротив. Переводит взгляд на Элайджу и улыбается уголками губ: - Докажи. Он не смотрит на подошедшего брата. Его глаза устремлены в зеркальную гладь напротив: на их отражения… На то, как медленно, путаясь в завязках, Элайджа стаскивает кафтан, рубашку, плотно облегающие бедра штаны-чулки. Как полностью обнаженный, брат опускается на колени у его ног. Как целует его руки. Клаус смотрит в зеркало, отражающее напряженную спину старшего, его узкие бедра, поджарые ягодицы и, наконец, удосуживается оторвать взгляд от холодной, бесстрастной глади стекла. Чтобы заглянуть в глаза Элайдже, чтобы найти и прочитать в них тяжелую, порочную привязанность, болезненную зависимость. Чтобы удовлетворенно прищуриться, вытягивая в улыбке губы, и вовлечь брата в глубокий, чувственный поцелуй. Венецианские зеркала были свидетелями множества грехов человечества, из которых инцест вряд ли был самым тяжким. Движения брата резкие, рваные: он практически вытаскивает член – и снова входит в Элайджу до самого основания, до тяжелых, горящих шлепков бедер о бедра. Клаус до боли сжимает его талию, заставляя двигаться навстречу; он практически натягивает старшего брата на свой член, и не позволяет ему прикоснуться к собственному. Это могло – и было – больно, унизительно: когда Никлаус наматывал длинные волосы в кулак и резко дергал на себя, заставляя запрокинуть голову, когда называл своей подстилкой, не прекращая грубых движений внутри. Да, это было унизительно, но вместе с тем – болезненно-возбуждающе и до безумия сладко. И Элайджа не мог отвести взгляда от зеркала перед кроватью: от кривой, собственнической улыбки брата, от его сухого, подкачанного тела, от себя – так бесстыдно прогибающегося и подставляющегося, словно последняя портовая шлюха. Элайджа стонет – и подмахивает, стонет – и умоляет брата о разрядке, стонет… и не может оторвать взгляд от дьявольской картинки в зазеркалье. А когда Клаус все же снисходит до нескольких движений вверх-вниз по его возбужденному члену – Элайджа достигает долгожданной разрядки и шепчет имя брата, ненавидя себя за то, что так болен им, что так болезненно от него зависит, и ради него – готов, наверное, на все. «Я действительно твой, Никлаус. Всегда буду твоим», - думает Элайджа, чувствуя, как по телу брата проходит едва заметная дрожь – и его семя выплескивается внутрь несколькими толчками. *** Пройдет около пяти столетий – и Элайджа снова окажется в этом доме, в комнате с видом на Большой Канал. Владения венецианского дожа Гритти превратятся в фешенебельный пятизвездочный отель, но в номерах класса люкс все так же будут висеть огромные муранские зеркала в тяжелых позолоченных оправах. Элайджа опустится на кровать и невидящим взглядом уставится в холодную бесстрастную гладь напротив: «Неужели ты действительно отпустил меня, Никлаус? Впервые за всю нашу, разделенную на двоих, вечность. Мне до безумия хочется снова быть только твоим…» И, возможно, в дверь постучат.