Мой маленький хён

      Я ощущаю тяжесть твоей головы на моем плече, твое горячее дыхание на моей коже и приторно сладкий запах твоих волос. Чувствую, как одинокие юношеские волоски на моей груди становятся острыми иголками и впиваются в тонкий белый шелк рубашки. Я сижу неподвижно, боясь даже вдохнуть слишком глубоко, чтобы не побеспокоить твой и без того тревожный сон. Меня радует, что с каждым километром твои судорожные вздохи звучат все реже, острые скулы почти не передергиваются на поворотах, а цепкие пальцы уже не так болезненно сжимают мою коленку, хотя до того больно мне или нет, мне нет никакого дела. Главное, что ты успеешь еще хотя бы немного отдохнуть, и когда мы доберемся до места, ты обязательно будешь чувствовать себя лучше. Наверно все именно так и будет — еще чуть-чуть поспишь и придешь в себя. А я посижу, молча и неподвижно. Просто подожду. Ведь нужно еще совсем немного подождать и все пройдет, будто никогда и не было. И потому, вдохнув вновь запах твоих волос, я улыбаюсь уголками губ и жду. И пока я жду, я могу вспомнить те дни, когда впервые увидел тебя.       Ты был таким неуверенным, замкнутым, молчаливым. Уже тогда я был выше тебя на пол головы, и это казалось таким забавным. Хотя это и сейчас кажется забавным и… милым. В тот день я, молча, стоял у окна и смотрел на тебя, топчущегося в дверях. И пока менеджер представлял тебе нас, я ни разу не отвел взгляд. Просто стоял и смотрел на тебя. Бесцеремонно, без всякого стеснения, которое вроде как должно быть присуще младшим, разглядывал тебя. Я обращал внимание на каждую деталь. На то, как ты стоишь, твою осанку, как теребишь простенькое серебряное кольцо на указательном пальце правой руки. Как ты закусываешь нижнюю губу, когда тебе представляют сначала одного из нас, или как прищуриваешься, когда представляют другого. И на то, как твои зрачки расширяются, когда тебе представляют меня. Ты видел как я, сначала вздернув правую бровь, подмигиваю тебе, а затем улыбаюсь кривой улыбкой. Твоей улыбкой, точно такой же, какой ты еще минуту назад улыбался другим. Ты видел это, и твои зрачки становились все шире. А я все улыбался и смотрел на тебя. Смотрел, потому что уже тогда, подсознательно, я понимал, или может чувствовал, что никогда не смогу насмотреться на тебя. Что в тебе было особенного? Наверное ничего. А может ты весь был особенным? Да, я допускал такую нелепую мысль в своем разуме, допускал, но осознать ее или хотя бы испробовать другие варианты я так и не смог. Хотя сейчас я понимаю, что это вовсе не невозможность понять, а мое собственное, упрямое нежелание понимать и принимать что-то иное. Мое слепое нежелание разобраться в самом себе с лихвой покрывало и твою неспособность изменить мое мнение. Ты весь особенный. Непохожий на нас. Совершенно непохожий.       Вот очередной поворот на скользкой дороге и твоя голова падает мне на грудь. Ты ворчишь бессвязно и пытаешься вернуть голове предыдущее положение, но тут же ворчишь еще усерднее от того, что у тебя не получается сделать этого даже с четвертой попытки. Я сжалившись над тобой, нежно прикасаюсь ладонью к твоей горячей щеке и кладу твою голову обратно себе на плечо. Вновь придаюсь воспоминаниям. Мыслями возвращаюсь к тем дням, когда я ночами тайком пробирался в вашу с лидером комнату и стягивал с тебя носки. Действовал я всегда очень осторожно, неторопливо. Я проделывал это почти каждую ночь. Это конечно покажется странным, но мне эти ночные выходки доставляли необыкновенное удовольствие. Именно в эти моменты я был к тебе настолько близок, как ни в какие другие. И каждый раз ты, просыпаясь утром, с недоумением разглядывал свои босые ноги и не понимал, почему опять проснулся без носков, хотя точно был уверен, что засыпал в них. А я тихонько хихикал где-нибудь в укромном уголке, пока ты бегал по квартире, разыскивая, пожалуй любимую, часть своего гардероба. Находил ты их у кровати, причем не всегда у своей, и даже не всегда в вашей с лидером комнате. Или же они оказывались в ванной, и ты приходил к выводу, что, наверное, сам их здесь отставил, так как они были уже не очень свежие, и стирка им не помешала бы. По крайней мере, для тебя это было самое логичное объяснение. Иногда же они обнаруживались в гостиной у телевизора. Вот это тебе и казалось особенно странным. Даже то, что твои носки могли оказаться в другой комнате, тебя не удивляло так сильно. Ведь мы частенько засиживались допоздна друг у друга в комнатах, обсуждая каким он будет — наш дебют. Понравимся ли мы публике, критикам, другим исполнителям, уже не первый день или даже не первый год блистающим на сцене? Как объяснят, почему понравились мы им, или не понравились. Все это было важным для нас в то время. Важным и для меня. Тогда, но не сейчас. Сейчас мне действительно уже все равно. Узнай ты об этом раньше, ты бы сразу сказал, что это неправильно. Что я не должен так думать. Что если я действительно хочу чего-то добиться, если я хочу блистать, то меня должно волновать все, даже мельчащие детали. Даже то, обсуждают ли, какой зубной пастой мы пользуемся или какие, к примеру, носим носки. Да-да. Именно носки ты любишь больше всего. И однотонные, но ярких цветов, и разноцветные, подобно цветам радуги. Ими были заполнены все полки, что были в твоем распоряжении. У тебя даже нижнего белья не было столько, сколько у тебя было носков. И именно их обнаружение в гостиной и удивляло тебя больше всего. Ведь ты, никогда, еще ни разу, не засыпал там. Если бы это было не так, то тогда ты хотя бы мог объяснить себе их странное местоположение тем, что ты засыпал на диване, а потом спустя некоторое время просыпался и уходил в комнату. И где-то в промежутке между сном и явью ты бессознательно снимал их с себя. Наш лидер был слишком занят общением в твиттере с фанатами, и потому, даже еще бодрствуя, но уткнувшись лицом в экран нетбука лежа на своей кровати, не всегда замечал моего ночного проникновения в вашу комнату и моих маленьких проделок. Или же он просто делал вид, что не замечал. Наверное, нужно будет когда-нибудь сказать ему спасибо, но это позже. Не сейчас. Сейчас я слишком зол на всех и не могу думать ни о чем другом, кроме как о тебе и твоем уходе. Не могу и не хочу я принимать того, что ты больше не являешься частью Нас. Хочу вновь смотреть на тебя свысока, причем во всех смыслах этого слова, бессовестно дразнить тебя напоминаниями о твоем росте. На фотосессиях и репетициях дуть тебе в макушку, пользуясь своим преимуществом в этом самом росте, и ехидно ухмыляться, когда ты грозишь мне кулаком за эти проделки. Хочу вновь и вновь стягивать с тебя носки по ночам. Чем чаще, тем лучше. Вновь и вновь хихикать, подглядывая за тем, как ты разыскиваешь их и достаешь всех расспросами о том, как получилось, что ты уснул в них, а проснулся без них. Хочу говорить тебе, что ты, наверное, ходишь во сне и вновь ухмыляться, глядя на то, как ты растерянно хлопаешь ресницами, когда смотришь на меня из-под нелепой челки. Хочу невзначай ловить тебя на танцевальных репетициях, когда ты спотыкаешься, и говорить тебе о том, что ты, скорее всего, не только лунатик, но еще и чрезвычайно неуклюжий. Хочу слышать в ответ твое сердитое ворчание, вместо слов благодарности. Хочу, чтобы ты еще хоть раз, пусть всего на пару минут, как и тогда, после тяжелых и продолжительных тренировок, сам сел со мной рядом и положил голову мне на колени со словами «откуда в тебе столько энергии, маннэ?» Еще один раз. Я хочу, чтобы ты сделал это еще хоть раз. Я не буду жадным, не буду желать большего. Просто хочу, чтобы у меня была возможность вновь ощутить тяжесть твоей головы, возможность еще раз разглядеть капли пота, стекающие по твоим вискам, услышать твое тяжелое дыхание. Я бы многое отдал, чтобы сменить тяжесть твоей головы на моем плече сейчас, на тяжесть твоей головы на моих коленях там в танцзале.       Но вот мы на месте. И счастливые воспоминания отходят на второй план, уступая место суровой реальности. Я вижу через стекло только высокий забор из дешевого камня, но я знаю, что за ним, скрытый от чересчур любопытных глаз, стоит пусть и маленький, но очень милый и уютный домик, построенный в традиционном стиле. Также, там за забором, разбит небольшой сад и еще искусственный пруд, совсем маленький, всего метр в диаметре. Но это ты с отцом сделал его и потому для тебя это самый лучший пруд, который только может быть. Там же, у самого дома, упираясь в стену, растет слива. Еще совсем юная, но такая смелая и прекрасная. Я знаю, что она обязательно вырастет и подарит самые сочные и сладкие плоды. И она обязательно будет сильной и будет верить и бороться. Она совсем как ты. Ты молча выходишь, и я порываюсь выйти следом, но ты загораживаешь мне путь, повернувшись лицом к машине, и наклонившись, пристально смотришь на меня. Затем улыбаешься и протягиваешь руку, чтобы потрепать меня по жестким от краски волосам. Улыбаешься, убирая мою челку со лба, и шепчешь, что все будет хорошо и, что я должен слушать старших, даже несмотря на то, что старшие могут стать выше меня только подпрыгнув. Мне сложно сдержать улыбку после этих слов, хотя на самом деле мне хочется плакать, но я все же улыбаюсь. Улыбаюсь, чтобы тебе не было больно. А моя боль уже со мной и тебе совсем не обязательно ее видеть. Когда же ты убираешь свою теплую руку от моего лба, я невольно подаюсь вперед. Так хочется еще хотя бы на мгновенье ощутить твое тепло. Мучительно больно чувствовать, как это тепло уходит. Ты словно утягиваешь его за собой, отдаляясь от меня. Слова сами срываются с моих губ, когда я вижу, что ты уже собираешься закрыть дверь машины. Ты медленно качаешь головой и слегка улыбаешься. Я знаю, что ты не придешь в этот день, но проклятая надежда увидеть тебя еще раз заставила меня это спросить. Она заставила меня причинить тебе боль. Никто лучше меня не знает, что ты чувствовал, пройдя такой путь вместе с нами и узнав, что слово «дебют» уже не для тебя. Но и я не знаю всей твоей боли. Ты же сильный и смелый, как та слива. Ты просто принял это как факт. Принял, не потому что сдался, а потому что считал, что тебе «этот мир» еще не подходит. Что сам «мир» еще не готов к тебе.       Шофер поворачивает ключ в замке, мотор ревет, а ты захлопываешь дверь, оставляя меня один на один со своей болью. Я думаю над тем, что хочу остановить эту проклятую машину, увозящую меня от тебя. Думаю и понимаю, что мне все равно не позволят этого сделать. Водитель ведь получил четкие указания доставить двоих до места, высадить одного и привезти обратно второго.       И я уезжаю, понимая, что уже вряд ли когда-нибудь смогу сказать тебе то, что хотел бы сказать. То, что должен был сказать. Да, сам я наверное и не смогу признаться во всем в чем хочу. Слишком это странно и, возможно, нелепо. И потому я, поддаваясь какому-то неясному порыву, отправляю тебе одно единственное сообщение и отключаю телефон. «Хён, это я стягивал с тебя носки по ночам…»