Награда, достойная героев

Их провожали как героев и встречали как проклятых. Когда-то, до вступления в Легион - теперь уже кажется, что столетие назад, потому что каждый выход за стены прибавлял годы, из-за чего совсем юные солдаты начинали чувствовать себя стариками, - Нанаба считала, что толпу можно понять. Правительство буквально обирает людей, с каждым годом повышая налоги, и что они видят – как их вложения помпезно уходят во внешний мир, чтобы вернуться без рук, без ног и с повозкой полной трупов. Нанаба так и говорила: «Людей можно понять», когда видела на улицах босоногих детей, чьи родители заплатили налог вместо того, чтобы купить им обувь. Говорила так, когда видела, что прачка из дома напротив носит весь год одно единственное платье. Когда видела, как подростки воруют хлеб из булочной на углу. «Их можно понять, разведчики вселяют надежды, которые не могут оправдать». Нанаба стала думать иначе, когда вернулась после своей первой вылазки. Чудом выжившая, она едва переставляла ноги, ведя под уздцы уставшую лошадь, слушая, как толпа, выстроившаяся вдоль дороги, кричит и воет, поливая грязью Легион. А её другу за два часа до этого откусили обе ноги. Она шла, глядя себе под ноги, и до крови кусала нижнюю губу, чтобы не заорать в ответ, что ни черта они все не понимают. В тот раз кто-то из ребят, давно состоявших в разведке, взял её за руку и так вел до самого конца улицы. Позже ей и самой не раз приходилось вести так же тех, кто впервые увидел толпу с другой стороны. Единственное чему Нанаба так и не научилась – смотреть на лица командиров во время этого печального шествия, которое для толпы было прогоном заклейменных позором солдат, а для разведчиков больше походило на похоронную процессию. Она и на Майка в первые часы по возвращению за стены смотреть не могла, он пугал её своими помертвевшими глазами и окаменевшим выражением лица. Они и вправду возвращались оттуда с едва живыми душами, требующими срочной реанимации в виде слез, выпивки, секса, драк – кто что выбирал. *** Когда командору Смиту пришло письмо, оповещающее о том, что майор Захариус приставлен к награде «за мужество и проявленный героизм» Нанаба пришла в недоумение. Ему таких наград за каждую вылазку можно было по пять штук присваивать и то мало. Но там наверху, видимо, кто-то решил, что надо слегка поощрить этих смертников-легионеров и подкинуть подачку в виде орденов-медалей хотя бы их неуёмному командованию. Помним, мол, о ваших заслугах перед человечеством. Майк, вскользь пробежав глазами по письму, отложил его в сторону, тут же заявив: — Я за этим не поеду. Ирвин поднял голову от бумаг: — Ты подумай. Съездишь в столицу, развеешься, заодно свой орден заберешь. — Сам заберешь, когда поедешь по делам. Тебе отдадут. Скажи, что я был ранен, когда проявлял так высоко оцененный героизм. — В жопу ранен? — В своей больной фантазии хоть яйца мне оторви. Это всё равно лучше, чем ехать туда и опять выслушивать, как они восхищены, когда в глазах у всех читается: ты, дурак, подставляешь там задницу титанам, а я тут жру от пуза и трахаю баб, - Майк встал, шумно отодвинув стул. – В общем, моё неофициальное мнение – пусть засунут себе этот орден куда поглубже, официально я побуду пострадавшим и нетранспортабельным. — Годы идут, а ты упрямый как баран. Майк усмехнулся: — Могу себе позволить, - и грустно добавил, - а ты нет. *** Вернувшись вечером в свою пустую комнату, Майк никак не мог улечься. Перекладывал книги, вещи, заварил и выпил чая. Читать не читалось, спать не спалось, настроение паршивое, ещё и Нанабу где-то носит. Будто услышав его мысленное ворчание, в дверь постучали. — Майк, это я. Можно? Чего она спрашивает, когда давно уже имеет свой ключ. — Нет, вали к себе, - и, испугавшись, что тон у него не слишком шутливый тут же добавил – конечно, можно. Нанаба проскользнула в комнату, заперев за собой дверь, тут же разделась и юркнула в постель. Майк удивленно поднял брови: — Ты чего? — Ну, ты же уедешь, неделю не увидимся, - она приподняла край одеяла, - иди ко мне. — Я никуда не еду, - пробурчал он, стягивая майку. — Как? А за наградой? — Не поеду. Нанаба непонимающе нахмурилась: — Как так? Почему? — Потому что. Не люблю этой помпезности, столицу и вообще всё это не люблю. — Да-да, - она в ответ недоверчиво сощурилась, - что на самом деле? Майк присел на край кровати и, вынув левую ногу из штанины, задумался. Настоящая причина. Ирвин знает и всё равно предложил поехать. Что с ним, забыл и перерос свои обиды? Конечно он уже совсем не тот восторженный мальчик, который горел мечтой освоить внешний мир, но и Майк тоже уже не тот, а вот всё-таки Ирвин может, а он нет. — На самом деле, - он, наконец, вынул из штанов и вторую ногу и лег под одеяло, - на самом деле – иди я тебя обниму – рассказать тебе что ли. В общем… *** Первую награду рядовому Захариусу присвоили в двадцать один год, Ирвину тоже. Тогда из вылазки не вернулось пятьдесят процентов солдат, а выживших, хотя бы год прослуживших в разведке, приставили к наградам. Майк прекрасно помнил, как они шли через огромный помпезный зал к главнокомандующему, который пожал каждому руку, тепло произнеся: «Горжусь тобой, сынок». Они стояли и думали, что здесь должны быть те, кто остался там, далеко отсюда, и те, кто превратился в бурый пепел в аду погребальных костров, а они, такие молодые и ослепительно красивые в белой парадной форме, заслуживают эти медали гораздо меньше тех, кому они присуждены посмертно. И радости не было, гордости не было, была горечь и почему-то обида на эти сытые рожи вокруг. Но и на следующее своё награждение, случившееся через пару лет, Майк поехал. Награждали не только разведку, но и отличившихся в регулярных войсках и военной полиции. Банкет, бал, дочки высших военных чинов, стреляющие глазками совсем не ради его наград. Вполне сносно. А в третий раз он встретил Доука. Медали им вручали одинаковые. Они отошли в сторонку на банкете, поболтали о прошлом, о сокурсниках – кто, где, а помнишь Уильяма – он уже большая шишка в гарнизоне, ты женился, поздравляю, - и Майк, указывая бокалом на грудь Нила, спросил: — За какие заслуги удостоился? Тот гордо вскинул голову, ещё сильнее расправляя плечи: — Мы поймали банду, которая много лет промышляла в столице грабежами. Извини, я без подробностей, - но и без подробностей было ясно, что горд собой неимоверно, защитник мирного населения. – А ты? Майк замер, глядя в бордовую гладь виноградного вина. Перед глазами встал лес, где деревья, трава, кусты, куда ни кинь взгляд всё покрыто темно-красным, вот как это вино, только повсюду тошнотворный запах свежей крови и элементы разорванных человеческих тел. — Я? Ни за что, - отставив бокал на ближайший столик, кивнул Нилу, - извини, пожалуй, мне пора, - и махнул рукой на выкрикнувшего вдогонку Доука, чтобы передавал привет Смиту. Тогда, всю ночь, ворочаясь в мягкой кровати комнаты для офицеров, Майк терзался вопросом, почему ему стало так мерзко от самого себя. Разве он не решил давным-давно, зачем пришел в разведку и чего добивается. Разве не знает, зачем выходит за эти проклятые стены. Доуку хорошо, поймали преступников – получили награду, всё по-честному. А разведчиков, выходит, награждают за то, что выжили. Да пошло оно всё к черту. Нилу награды пригодятся: и уважение в обществе, и продвижение по службе, а Захариусу титанам их показывать? Надо попробовать, может, помрут со смеху. *** Нанаба слушала не перебивая, редко когда Майк пускался в такие подробные воспоминания, и заговорила только когда он замолчал: — И ты, значит, решил, что для нас должна быть отдельная система наград, потому что те, кто награждают, даже не могут понять, за что их присваивают? — Ты сама, что об этом думаешь? – Майк вытянул затекшую руку, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. — Я думаю, ты прав, - пробормотала она, прикусывая губу. – Так что же, нас никогда не оценят? — Оценят, - он провел пальцем по её теплой щеке и мягко поцеловал в лоб, - оценят, моё сокровище, но не здесь и не сейчас. *** Невысокая женщина в простом домашнем платье радостно заулыбалась, увидев спешившуюся у дома всадницу, крикнула в сторону открытого окна: — Тим, Нанаба приехала! – и поспешила навстречу гостье. Отдав хозяйке привезенные гостинцы, Нанаба прошла в дальнюю комнату, большую, светлую, пропитанную запахом свежеструганного дерева. Светлоглазый блондин, сидящий у окна, сиял от счастья и, отложив на подоконник стамеску, раскинул руки, приглашая подойти поближе и обняться. Правда, пренебрегая правилами приличия, навстречу гостье не встал. Нанаба обняла старого друга, расцеловала в обе щеки и, взяв за руки, уселась напротив. — Давно тебя не было, - с легким упреком проговорил он, - я уж думал забыла меня совсем. — Прости, Тимми, командира полгода назад повысили в звании, теперь майор, ну и бумажек там куча навалилась, вообще проблем разных, а я у него как личный секретарь. — Командира значит, - Тим хитро прищурился, - брось, ваши сплетни уж сто лет как до меня добрались. Тоже мне подруга. — Да я… - Нанаба вспыхнула, мгновенно заливаясь краской до кончиков ушей, - кто тебе растрепал? Дверь открылась, впуская женщину, принесшую чай сыну и его редкой гостье. Тим кивнул: — Спасибо, мама. А знаешь, у Бананы роман с командиром, он теперь майор, – и на гневную реакцию, задохнувшейся от двойного возмущения Нанабы, весело показал язык. Женщина, рассмеявшись, вышла, пусть болтают. Они и болтали: о новостях, о знакомых, о выживших и погибших. Только перед уходом девушка решилась спросить: — Тебя ведь наградили тогда? — Да, командир привез орден через два месяца, я ещё в госпитале лежал, - парень вертел в руках опустевшую чашку. — А ты… ну… для тебя это было важно? Тим усмехнулся, опустив взгляд на свои руки: — Было ли важно. Как ты думаешь, много решила в моей жизни железка в красивой коробке? Или на ту пенсию, что к ней приложена я могу выжить? Спасибо руки остались, моя мебель неплохо продается, если бы наоборот – было бы сложнее, ногами рубанок не удержать, – и снова заулыбался своей ужасной шутке. Всё его характер, думала Нанаба, возвращаясь в казарму. Что делала бы она сама, потеряй возможность ходить, имея в наличии только жалкую ежемесячную подачку от государства? Впрочем, надо ли об этом думать, когда есть все шансы вернуться из следующей вылазки без головы. *** Толпа была в восторге. В ожидании подъема ворот люди выкрикивали пожелания солдатам надрать титанам задницы. Восклицали и волной перекатывали имя Ривая, тыкая в того пальцами, как в редкий музейный экспонат. Вопили, желая удачи командору. Дети восторженно взвизгивали, восхищенно глядя на крылья свободы, нашитые на зеленых плащах напряженных всадников. Сложно было поверить, что через короткое время эти же зеваки станут освистывать своих героев, выкрикивая проклятия им вслед. Нанаба, глядя на широкую спину своего командира, думала о том, что настанет день, когда вернувшийся обратно за стены Легион разведчиков толпа встретит радостным ликованием и сиянием счастливых лиц. И это будет достойной наградой.