Последний дюйм

***

Эффи никогда не любила дистрикт-12 – он всегда напоминал ей большую и пыльную кладовую, в которую обычно складывают ненужный хлам. Каждый год церемония Жатвы – как пытка, невыносимые полчаса на главной площади перед Домом правосудия. Дальше – хуже. Трибуты из 12 обычно неотесанные деревенщины, каких свет не видывал – даже поговорить с ними не о чем. Нынешняя Жатва ничем от предыдущих не отличается – приветствие, видеоролик, и – 5, 4, 3, 2, 1 – «Счастливых вам Голодных игр!» - И пусть удача всегда будет с вами! – звонкий голос разносится над замершей площадью и тонет в этом глухом безмолвии. Эффи недовольно морщится – господи, до чего же эти люди ей неприятны. Каждый пыльный шахтер, каждая безвкусно одетая женщина с безрадостным лицом, каждый недовольный ребенок! С невозмутимой улыбкой Эффи запускает руку в стеклянный шар и, недолго думая, вытягивает аккуратный белый конверт. - Примроуз Эвердин! – возвещает Эффи. «Ну вот, - думает она. – Еще чуть-чуть – и в поезд. А там и до Капитолия недалеко». В толпе внизу творится что-то странное – какое-то движение, внезапно – крики и всхлипы. Что еще? – Есть доброволец! – разносится над немой толпой. – Я хочу участвовать в Играх. Эффи опускает глаза – почти у самой сцены стоит совсем юная девушка. Волосы растрепаны. Лицо – мертвенно-бледное, словно мел. Глаза – горят лихорадочным огнем. Где-то рядом истошно воет маленькая девочка, которая, видимо, только что лишилась звания трибута. «Боже, зачем устраивать такую драму на ровном месте! – вздыхает Эффи. – Тут радоваться надо, а не орать и плакать». Но вслух она ничего не говорит – слишком хорошо воспитана. Эффи протягивает новоявленному добровольцу руку, и девушка, испуганная и напряженная, словно комок оголенных нервов, поднимается на сцену.

***

Завтра – первый день игр. Эффи ворочается в постели, битый час рассматривает цветной потолок своей комнаты, которая в лунном свете кажется бутоном ночного цветка, но сна нет ни в одном глазу. Завтра, а точнее – уже сегодня на рассвете Эффи придется попрощаться с Китнисс и Питом. Эти двое оказались невероятно славными ребятами – Эффи успела даже привязаться к ним. Пожалуй, она с радостью провела бы с ними еще пару дней. В коридоре темно и пусто – Эффи аккуратно ступает по блестящему полу, едва касаясь его подошвами сиреневых тапочек. С бессонницей ей лучше всего помогает справляться настойка ромашки и мяты – почему бы не поискать ее на кухне? В холле Эффи замечает Хеймитча – он, сидя ровно, глядит куда-то перед собой. - Доброй ночи, - шепотом здоровается она, присаживаясь рядом. – Тоже не спится? - Уснешь тут, - вздыхает Хеймитч. Эффи озадаченно глядит на своего товарища. - В чем же повод для беспокойства? – Эффи не ручается, но ей кажется, что в темноте глаза Хеймитча буквально горят. - И ты еще спрашиваешь? – хрипло произносит он. – Возможно, завтра ни Пита, ни Китнисс уже не будет в живых. Их могут убить. Разрубить на части, выпотрошить наизнанку и бросить их окровавленные тела прямо по центру арены. Действительно, в чем повод для беспокойства? - Зачем так драматизировать! – вздыхает Эффи. – Это Голодные игры, все так и должно быть. Не нравится – не смотри. - Ты что, серьезно так думаешь? Что это в порядке вещей? Эффи молчит. - Вообще-то, Китнисс сама сюда пошла, - девушка глядит на свои руки, на тонкие пальцы, на бледно-розовые ногти. - Ну ты и дура, - Хеймитч с остервенением запускает подушку в стену и поднимается с места. – Бездушная разукрашенная кукла. Дура. Эффи ошеломленно глядит на мужчину. Что значит – «дура?» У нее – два высших образования в сфере моды, она – не последний человек в Капитолии. И даже, без лишней скромности будет сказано, неплохой знаток архитектуры! И только Эффи собирается разобижено произнести все это вслух – как Хеймитч уходит. - Я спать, - небрежно бросает он. Эффи чувствует, как щиплет в глазах и как щемит сердце.

***

Когда Китнисс выпускают из больницы и разрешают ей видеться с командой – Эффи сразу же спешит к ней. У нее в голове – настоящая каша. Она хочет плакать, смеяться, говорить глупости, причем делать это непростительно громко. Она хочет обнять свою подопечную, а потом – Пита. Эффи знает, что он пока в больнице. Но это ничего – день ожидания не сравнится с теми часами, которые она провела у экранов, наблюдая за каждым шагом своих трибутов. Эффи даже не ожидала, что эти игры вызовут в ней столько эмоций – впервые она смотрела на события арены не как на фильм, который происходит где-то не здесь и не сейчас, а как на настоящую битву. И вот, миновав очередные двери из серого металла, Эффи видит тонкую фигурку Китнисс – и Китнисс замечает их. Она срывается с места и бежит навстречу своей команде – на лице, измученном и бесцветном, сияет искренняя улыбка. Хеймитч подается вперед, заключает победительницу в объятия и крепко целует ее в макушку. Эффи понимает, что больше не может держать слезы – и позволяет себе заплакать. Впервые за всю свою сознательную жизнь. - Я всегда, всегда знала, что вы – настоящие жемчужины! Эффи гладит растрепанные волосы Китнисс. Боже, какой далекой кажется эта Жатва, где Эффи впервые увидела своих трибутов – белую, как мел, девочку и испуганного, немого от страха мальчишку. Они так выросли с тех пор, возмужали и стали совсем взрослым. Эффи кажется, что вместе с ними повзрослела и она – на десяток лет, не меньше.

***

Жатва в этом году особенная. Эффи не хорохорится перед зеркалом. Эффи не думает о том, как противные ей местные – каждое лицо кажется ей родным и дорогим. Каждая пылинка, витающая в угольном воздухе дистрикта, кажется Эффи частью ее самой. Все проходит как в тумане – гимн, речь, видеоролик. Затем – сама церемония. Пустой стеклянный шар с одинокой бумажкой на дне – символ, знак. Второй шар – с двумя бумажками – будто камень, который привязали к ногам. Камень, с которым тебя вот-вот сбросят в глубокую смоляную реку. Китнисс Эвердин – трибут от дистрикта-12 на 75 Голодных играх. - Хеймитч Эбернетти, - бесцветным голосом произносит Эффи. Сердце – ледышка, в глазах – целый океан слез. Облегчение приходит всего на минуту – но спустя эти ничтожные несколько секунд становится еще хуже. Пит Мелларк – доброволец. Они с Китнисс снова едут на арену. Эффи не переживет это еще раз. «Лучше бы этих Игры никогда и не было, - пытаясь не заплакать, думает Эффи. – Что вообще за глупость? Зачем вообще это все нужно? Голодные игры. Боже. Что за дрянь».

***

С каждым часом становится все труднее – спасет только присутствие Хеймитча, который время от времени крепко сжимает руку Эффи. Пальцы окоченели от страха и волнения. Каждая секунда – вечность. Каждый выстрел пушки – громче любого взрыва на свете. Истошно вопят птицы-переродки, и Китнисс, ошалев от страха, бежит на голос. Это голос ее сестры. Прим. Эффи вспоминает, как на Жатве, той далекой Жатве в какнун 74 Голодных игр визжала и рыдала маленькая Примроуз Эвердин, когда ее сестра поднималась на сцену. Эффи шумно вздыхает, пытаясь не заплакать – только сейчас она понимает, что на самом деле чувствовала Прим. Что чувствовала Китнисс. Что чувствовали все, кто был выбран на Жатве когда-либо и все, кто шел добровольцами вместо близких и родных. Эффи закрывает лицо руками, пытаясь отгородится от этого уродливого мира вокруг нее – все теперь стало ясно, все просто. Нет ничего прекрасного в Играх. Нет ничего геройского в смерти. Нет ничего, что было раньше – уродливые голоса птиц верещат, пытаясь подражать крику Прим. Эффи закрывает уши, Хеймитч лишь легонько гладит ее по спине. - Все будет хорошо. Они справятся.

***

Эффи знает, к чему все идет. С минуты на минуту за ней придут миротворцы. Бежать – бессмысленно, она даже не знает, где можно укрыться. Пит в Капитолии, а значит – за ним придут, его спасут. Возможно, ее спасут тоже, но это – маловероятно. Она – просто дура, цветная бездушная кукла, которая ничем не может быть полезна ни повстанцами, ни Капитолию. И все же – за ней наверняка придут. Цезаря тоже взяли под арест, хотя он – посторонний человек. Она же – бывшая сопровождающая Китнисс и Пита. Капитолий наверняка подумает, что она что-то знает. Стук в дверь напоминает Эффи пушечный выстрел на арене. Она гордо встает с места, расправляет плечи и вдруг в голове мелькает страшная мысль – она даже знает, что с ней будут делать. Пытать. Точно будут – раскаленными розгами по спине. Излюбленный способ стражей порядка вырывать слова из глоток заключенных. Эффи в последний раз глядит на себя в зеркало – на ней простое бледно-розвое платье, а поверх него – кожаная курточка Хеймитча. Он оставил ее в тренировочном центре, еще в самом начале игр. Это будет ее талисман. В последний раз девушка оценивает ситуацию – можно пойти другим путем, сразу заверить миротворцев, что она ничего не знает и никак не причастна ко всему происходящему. Можно остаться в стороне… Но Эффи вспоминает ту далекую Жатву, Жатву в канун 74 Голодных игр – и снова, как будто это было вчера, она видит перед собой напряженное лицо лохматой и испуганной Китнисс. Она слышит ее сухой и решительный голос: «Есть доброволец! Я хочу участвовать в Играх!» И это – именно то, что убеждает Эффи стоять на своем. Она – последняя дура. Она не знает, как сильно ее сопротивление поможет повстанцам, но, быть может, именно то время, которое потратят на ее допрос, будет что-то значить в общей победе над Капитолием. Над этой уродливой державой, которую Эффи ненавидит больше всего на свете. - Именем Капитолия, леди Тринект, откройте дверь. И Эффи делает решительный шаг вперед, высоко подняв голову.