Журавлики

1. Солнце ласкалось к городу, точно большая желтая кошка; разморившейся и пушистой, ей тесно было в плетеной корзине лета. Ветерок играл с листьями, дразня их легкими прикосновениями, и тут же принимался трепать кружевную занавеску в окне больничной палаты, где на подушках, высоких и бело-розовых, как яблоневый цвет, лежала девочка. Палата была больше похожа на обычную детскую с цветами в незатейливой вазочке, ярким ковриком на полу, фруктами в корзинке и игрушками на постели. Но девочке давно уже не хотелось играть и любоваться цветами, да и аппетита у нее не было. Она болела почти полгода, и теперь маленькая жизнь ее тихонько клонилась к закату, таяла воском, трепетала пламенем свечи на слишком сильном ветру. И уже несколько дней, утро за утром, на подоконнике сидел и смотрел на нее шинигами. Первые два дня она не подавала и вида, что замечает его присутствие, с опаской рассматривая странного гостя из-под опущенных ресниц. Шинигами почему-то был рыжий. Огненные волосы, стянутые в высокий хвост, казалось, освещали все вокруг, как второе солнце; золотились загаром крепкие татуированные руки в рыжем пуху. Татуировки были и на лбу, прихотливо повторяя линию высоких бровей, и на шее, черные полосы сбегали на грудь в вырезе темного косодэ. У шинигами были подвижные узкие губы со смешливо вздернутыми вверх уголками, и странные глаза,- слишком серьезные и мудрые на безоблачно юном лице. Он смотрел на девочку этими взрослыми глазами, и от взгляда становилось легко и тепло, хотя и немного грустно. И когда на третий день она заговорила с ним, им обоим показалось, что они знакомы уже целую вечность... Он узнал о ней много важного,- и еще больше всевозможных пустяков, из которых состоит целая жизнь. Она, к примеру, любила персики, боялась клоунов – и терпеть не могла заплетать косички, и ее длинные черные волосы вились по плечам, будто змейки. У нее были отец, мама и два брата, старший и младший, а в школе она занималась в танцевальной студии и всерьез мечтала стать танцовщицей, хотя он понимал, как быстро порой меняются детские мечты в девятилетнем возрасте. Она должна была умереть. Очередная миссия Абарая Ренджи на грунте состояла в том, чтобы забрать душу Ивагами Юкико и проводить в Сообщество душ. И в первый раз шинигами терзался сомнениями вместо того, чтобы быстро и бесстрастно исполнить свой долг. Репутация безупречного воина и исполнительного подчиненного пока еще позволяла ему оттягивать неизбежное, но он знал, что все равно рано или поздно его вынудят совершить то, что должно. Душа этого ребенка неминуемо рассыплется сияющими искрами, чтобы потом воскреснуть вновь,- там, по ту сторону, без памяти, без родных и друзей, растерянная и одинокая. Если ей повезет, ее приютит какая-нибудь стихийная «семья», группа таких же одиночек, изголодавшихся по душевному теплу, и тогда ее жизнь будет если не прекрасна, то вполне сносна, а если нет… Ренджи в последнее время часто вспоминал Руконгай своего детства. Вечный сосущий голод и жажду, пинки, затрещины и полновесные побои, щедро достававшиеся на долю рыжего предводителя стайки чумазых детишек. Долгие ночи под ледяными прозрачными звездами, когда все они спали вповалку у погасшего костра, согревая друг друга. Рукию, смелую и яркую, стоявшую на равных против любого мальчишки,- верное сердце и надежное плечо. А еще – могилы на высоком склоне, символическое место упокоения своих друзей, которых когда-то не сберег. Где-то сейчас их души? Воплотились в мире живых или до сих пор странствуют, неприкаянные, по бесконечным коридорам между мирами,- кто знает? Стоял тихий предрассветный час, самое время забрать душу Юкико,- осторожно, во сне, чтобы девочка и не заметила перехода. Но вместо этого Абарай, как и неделю до этого дня, медлил, сидя на подоконнике и глядя на спокойное истончившееся личико и худую ладошку под бледной щекой. Мать девочки молилась здесь вечером, перед тем, как уйти,- и иероглифы сутр, казалось, все еще сплетались над головой, отгоняя беду... Ренджи прикрыл глаза, разрываясь между долгом и непонятными порывами собственного сердца и, кажется, даже застонал сквозь стиснутые зубы, откинув голову на крестовину окна. - Ты опять здесь, шинигами-сан? – тихий голос будто погладил сознание теплой ладонью. – Ты ведь за мной пришел, да? Ренджи никогда не умел ходить вокруг да около в ответ на прямой вопрос, и поэтому просто кивнул головой, опуская глаза. - Наверное, мне давно пора, раз мы с тобой разговариваем уже неделю. Хорошо, что ты такой... – Юкико запнулась, не находя подходящего слова. - Какой? – перепросил Ренджи, перемещаясь на край кровати одним плавным длинным движением. -Красивый, вот какой,- порозовела девочка, улыбнувшись одними глазами. – Я боялась, что мою душу заберет Синий Длинноносый Черт. Меня им бабушка в детстве пугала. Шинигами почесал в затылке и спросил: - А не все ли равно, кто заберет? -Глупый шинигами-сан! Конечно не все равно. Понимаешь, ведь ТАМ... там все незнакомое, а черти,- они хитрые и злые. Синий Черт точно не даст мне попрощаться с мамой и папой и сказать им, чтобы они не волновались, а ты, наверное, позволишь... Ведь позволишь, да? И расскажешь, что это за место, куда ты меня поведешь? Там есть школа? И смогу ли я там танцевать? И как меня потом мама с папой найдут, когда тоже придут туда? От количества вопросов у Ренджи пошла кругом голова, а от невозможности обмана болезненно сжалось сердце. Как сказать этой наивной дурочке, что обо всем, что радовало ее в этой жизни, ей придется забыть и что ближайшие 40-50 лет, а то и больше, она проведет среди пыльных улиц, где никто и никогда не находит друг друга? Поэтому он не придумал ничего лучшего, чем исчезнуть в шунпо и спустя несколько секунд уже сидел на земле во дворе магазинчика Урахары. - Что, опять неудача, Абарай-фукутайчо?- насмешливо-вкрадчиво пропели на ухо, и взгляд привычно ухватил край полосатой панамки, светлую челку и худую щеку, покрытую золотистой трехдневной щетиной. Абарай поморщился и пристукнул кулаком по земле с досады. - Был фукутайчо- да весь вышел, видать. Наверное, скоро буду у вас двор вместо Уруру подметать, с этим заданием... Урахара вздохнул понимающе и пристроился рядом с ним. - Что ж, очень может быть... а может быть, и нет. А что, собственно, мешает вам выполнить свою работу, лейтенант? Или, может, метла стала вам милее занпакто? -Не могу я – эту вот – туда увести! Смотрит ясными глазами, глупая... а я – не могу. Меносы и йокаи! Мать рядом дни напролет молится, отец весь черный от горя, - и все они улыбаются, черт бы их взял, синий, длинноносый... улыбаются друг другу, будто ничего не происходит, а у нее на подоконнике неделю Смерть сидит, ногами болтает! - И вполне себе симпатичная Смерть, скажу я вам,- Урахара игриво провел ладонью по щеке опешившего фукутайчо...- Стоп-стоп, а что это вы делаете?.. - Бабочку создаю. Пусть отзывает меня Бья... Кучики-тайчо отсюда ко всем пустым в Уэко Мундо! Бабочка была отослана, но никаких перемен это не принесло, и следующий рассвет снова застал Ренджи на подоконнике больничной палаты. На этот раз девочка спала, а у ее постели сидела тонкая печальная женщина с темными решительными глазами, напомнившая ему Рукию. Она сидела молча и почти неподвижно, только пальцы ее все перебирали и перебирали прядку длинных волос дочери, лежащую на подушке, и в этом безотчетном движении было столько любви и отчаяния, что Абараю хотелось взвыть. Он понимал, что даже если его каким-то образом и освободят от этой тягостной миссии, непонятное, иррациональное чувство вины не отпустит его уже никогда. На этот раз, возвращаясь к себе, он уже издалека почувствовал знакомую рейацу, прохладную и терпкую, как белое сухое вино. «Бьякуя»,- с облегчением выдохнул Ренджи, переходя на стремительный «скользящий шаг». 2. ...Волосы Ренджи всегда были слабостью капитана Кучики Бьякуи. Густые, текучие, длинные, они взметались языками пламени на ветру, расплавленной медью проливались на постель при свете ночника, как живые, обвивались вокруг гребня, когда Абарай расчесывал их, заплетая на ночь в мягкую свободную косу. Теперь, когда они жили вместе, этот ритуал ежевечерне исполнял Бьякуя. Никто и не подумал бы, днем взглянув на строгого, «на все пуговицы» застегнутого рокубантай-тайчо, что каждую ночь в поместье перед сном наблюдается одна и та же картина: лейтенант сидит на полу, спиной к Кучики, до пояса укутанный в медно-красное сияющее великолепие, а капитан прядь за прядью разбирает, расчесывает, разглаживает тяжелые волосы и по лицам обоих разливается умиротворение и покой. А сейчас голова Ренджи просто лежит на коленях у Кучики-тайчо и изящные пальцы Бьякуи зарываются в непокорную густую гриву, сильно и нежно массируют кожу, прикосновения теплыми ручьями сбегают с висков, с макушки, со лба – и Абарай по-кошачьи, сам того не замечая, льнет к любимой ладони и глухо постанывает, наслаждаясь незатейливой лаской. - Что случилось, Ренджи? Голос Бьякуи маловыразителен, как всегда, но лейтенант за долгие годы, проведенные рядом со своим тайчо, научился слышать малейшие оттенки эмоций в этих негромких, глубоких звуках. Капитан был в недоумении,- почему его правая рука, его воин без страха и упрека вдруг оказался на грани провала совершенно элементарного задания. Чего уж проще,- забрать душу, чей срок в мире живых подошел к концу, и проводить ее в Сообщество? Узкая прохладная ладонь на горячем расписном лбу еле заметно напряглась, когда Бьякуя повторил: - Что с тобой произошло, Тигренок? Давнишнее, домашнее прозвище, о нем никто не знает, да и какой, на самом деле, тигренок из него – большого, опасного, свирепого? Он такой же тигренок, как его банкай- райская птичка. И только Бьякуя видит это,- за несокрушимым «парадным фасадом», в самой дальней комнате души, все еще живет мальчишка, недоласканный, беззащитный и безрассудный. Звереныш, которому нечего больше терять... Какие-то минуты – и капитан уже знал все. Ренджи очень любил способность Бьякуи улавливать главное, не размениваясь на потоки слов. -У тебя приказ, на который ты готов наплевать по каким-то своим причинам,- с чуть заметным вздохом констатировал Кучики, и тут же продолжил, тонко улыбнувшись и слегка потянув за длинную яркую прядь: - И практика показывает, что иногда твои причины бывают очень даже вескими, Ренджи. ...А потом Бьякуя его поцеловал, и все мысли разом покинули буйную голову Абарая, сметенные вихрем радости от простого прикосновения губ. И в том, что последовало потом, тоже была извечная, непреходящая радость. Руки Бьякуи, кожа Бьякуи, глаза Бьякуи – аметистовые, грозовые, прямо напротив лица, счастье, в которое Ренджи до сих пор еще до конца не верил,- да и не хотел верить, потому что предпочитал принимать эту душу и это тело как великое чудо, почему-то случившееся именно с ним. Они словно перетекали один в другого, смешивая взгляды, дыхания, волосы, сплетая пальцы. И небо расстилалось где-то внизу, и земля взмывала вверх, и шепот ночного ветра вторил их вздохам и тихим стонам, и невысказанное, терпкое, тайное оседало на пересохших губах запретом на то единственное слово, которое билось в сердце у каждого,- «люблю!». *** - Есть такое поверье, - голос Бьякуи звучал ровно, будто не он полчаса назад задыхался от наслаждения, кусая губы и выгибаясь в нежных и сильных руках своего лейтенанта. – Если чего-то очень хочешь, нужно сделать тысячу бумажных журавликов, и в каждый вложить частичку своего желания. И тогда боги тебя услышат. Кучики вплел в длинную рыжую косу последнюю прядь и, закрепив кожаным шнурком, небрежно перекинул ее Абараю на грудь. Ренджи улыбнулся: - Хорошо, что я не знал об этом пару лет назад, когда с ума по тебе сходил. Готей, увешанный оригами, был бы весьма странным зрелищем. - «Сходил»? – вскинул Кучики тонкую бровь. – То есть, сейчас уже больше не сходишь? Абарай взял в ладони узкое точеное лицо и осторожно поцеловал уголок рта. - Схожу, Бьякуя. И всегда буду. - Так вот, журавлики,- капитан слегка отстранился и Ренджи покорно опустил руки, чинно сложив на коленях смуглые ладони. – Думаю, это то, что нужно тебе в твоей ситуации. Это займет время, конечно, но... мало ли что за это время может измениться? Сейчас я ухожу, чтобы утром присутствовать на Совете Сорока Шести и, возможно, поднять твой вопрос. Ренджи почувствовал, как горло перехватывает надеждой и благодарностью. - Ты и в самом деле готов на это?.. Для меня?.. С ума сойти... его гордый капитан, его Правило-доно (так в шутку между собой величали Бьякую офицеры), готов смиренно просить высший Совет изменить установленный порядок только потому, что лейтенант Абарай захотел подарить жизнь умирающей девочке! - Не обольщайся, Ренджи, ты тут совершенно не причем,- словами Бьякуи вполне можно было охлаждать чай вместо кубиков льда, но глаза предательски лучились теплом. – Просто мне очень хочется однажды увидеть Ивагами Юкико на сцене. Я, знаешь ли, - тайчо хитро прищурился на манер незабвенного Ичимару Гина - люблю классический балет и думаю, что без нее он многое потеряет. Не провожай, я пошел. Легкое касание ладони на щеке, шорох отодвигаемой двери,- и вот уже ничто не напоминает о недавнем присутствии капитана, кроме яркой, саднящей слегка отметины у правой ключицы и благодарной нежности, уютно свернувшейся где-то в середине груди. 3. - Мама, посмотри, я еще пять сделала! Юкико снова смеялась, сидя в постели в окружении разноцветных бумажных птичек, и ее радость, как в зеркале, отражалась на осунувшемся лице ее матери, расцветая на щеках робкой надеждой. На подоконнике за занавеской тишайшим стражем сидел рыжий шинигами и терпеливо складывал голубые, желтые и розовые листы тонкой рисовой бумаги, изредка поглядывая на Юкико и чуть заметно, ободряюще улыбаясь. Это был их Великий Секрет. Ренджи и Юкико уже около недели вместе делали бумажных журавликов, и с каждым днем девочке становилось лучше. Врачи только развели руками, получив вчера результаты последних анализов, приписав внезапное улучшение не чему иному, как чуду. Правда, первое время с журавликами Ренджи всякий раз выходила незадача,- при попытке передать готовых птичек в руки Юкико, они рассыпались мельчайшими серебряными искорками. Абарай вовремя вспомнил, что его бумагу капитан принес из Сейретея, и разжился у Урахары ее генсейским вариантом. С тех пор дело пошло на лад и связки журавликов становились все длиннее и длиннее... *** - Сработало, Ренджи? – капитан Кучики появился за спиной неожиданно, и приглушаемая до этого рейацу легкой волной плеснула вокруг Абарая, чистая, свежая... родная. Бьякуя прислонился грудью к его спине, обнял за плечи, зарылся лицом в волосы. - Ты действительно добился их согласия, тайчо? Как тебе удалось, не пойму... Ренджи улыбнулся и прижал ладонь Кучики к губам, отпечатывая улыбку на тонкой светлой коже. Бьякуя лишь неопределенно пожал плечами, обжег дыханием рыжий затылок: - Нуу... Знаешь, эти журавлики, оказывается, сильная магия, Тигренок. Пожалуй, я тоже помогу вам их делать. Если бы девочка не заснула сладким сном выздоравливающего ребенка, она могла бы наблюдать то, чего не видел никто, кроме Ренджи. Капитан Готея и аристократ в 28 поколении, при хаори, кенсейкане и гинпаку, увлеченно, даже вдохновенно создавал одного бумажного журавлика за другим, от усердия высовывая кончик языка, как он, бывало, делал мальчишкой, готовя домашнее задание по каллиграфии. ...Проснувшись на следующее утро, Юкико первым делом привычно взглянула на окно. Небо затянуло, и за стеклом шуршал, шелестел, напевал свою тихую, вечную песенку малютка-дождик. На подоконнике в вазе застенчиво светились кремовые розы, но он был странно и грустно пуст. Рыжего шинигами не было. Зато на полу лежало множество журавликов,- белых, розовых, голубых, цветным ворохом устилающих лакированные доски. На тумбочке рядом девочка обнаружила записку: «Увидимся позже. Долгой жизни, Юки-чан!» Минуту Юкико задумчиво вертела в руках бумажный листок, складывая его вдвое и вчетверо, а потом с улыбкой прошептала: «Спасибо!» Эпилог. Теплым сентябрьским днем много лет спустя, когда полыхали клены и цвели хризантемы, в небольшом загородном храме шла заупокойная служба. В очень пожилом возрасте отошла в мир иной скромная преподавательница хореографии из местной школы искусств Тамаки-сенсей. Народу на службе было немного, видимо, только близкие родственники да бывшие ученики пришли почтить память усопшей, однако атмосфера храма так и лучилась умиротворенной благостью, смешанной с печалью истинно любящих людей. Священник прочитал сутры, и дети и внуки сказали о покойной по нескольку слов, полных любви и благодарности. Курился ладан, завитками легчайшего дыма словно указывая путь доброй душе, прожившей на земле долгую и счастливую жизнь. А сама «виновница торжества» в это время парила под потолком в компании шинигами с причудливыми татуировками на лице и медно-красными волосами, связанными в длинный высокий хвост. Шинигами не нравился запах ладана, и он то и дело морщил нос, отчего лицо его принимало забавное, почти детское, выражение. - Тут плохо пахнет,- прошептал он на ухо своей спутнице,- однако тебе очень к лицу это белое кимоно, Юки-чан. - Конечно к лицу, Абарай-кун. Ведь оно надето как раз вовремя,- в тон ему ответила Тамаки-сенсей, в далеком детстве Ивагами Юкико. – И нам, кажется, уже пора. - И ты совсем не хочешь посмотреть, как забьют первый гвоздь и кому повезет поймать удачу?* - Совсем не хочу. Ритуалы существуют для живых. Им так будет легче меня отпустить... Позже они поймут, что моя любовь никуда от них не ушла, а сейчас пусть утешаются. Еще минуту она скользила сияющим взглядом по фигурам людей внизу, и вдруг маленький мальчик, самый младший ребенок в семье, поднял голову: - Бабуля, до свидания! И помахал рукой. На него зашикали, и Юкико с грустью представила, как будут пенять ему строгие родители за неуместную «демонстрацию воображения» в столь торжественный момент, однако улыбнулась и, вылетая на улицу, помахала малышу в ответ. - Ну а теперь – точно пора. Делай то, что должно, шинигами. Ренджи опустился на одно колено и достал занпакто. - Ты была моим самым трудным заданием, Ивагами Юкико. Доброго пути и хорошего перерождения. С этими словами Ренджи коснулся ее лба рукоятью духовного меча и, не отрываясь, смотрел, как легкая сущность, замерцав серебристыми искрами, растворилась в безоблачном сентябрьском небе. Из растаявших складок кимоно выпал какой-то предмет и устремился к земле. Абарай подхватил его ладонью на полпути и рассмеялся. Это был полинявший за долгие годы, истертый на сгибах голубой бумажный журавлик... Шинигами бережно упрятал его под форменное косодэ и взмыл в небо. Ему пора было возвращаться домой. • При исполнении ритуала традиционных японских похорон главный распорядитель («скорбящий») забивает первый гвоздь в крышку, далее это продолжают все родственники в порядке степени родства. Считается, что того, кому удается забить гвоздь двумя ударами большого камня, ждет успех.