Впереди уже ничего нет

Было что-то ужасно пугающее в том, что пальцы не могли почувствовать буквы на шершавых страницах любимых книг. Сколько ни трогай – ничего не изменится, для слепого эти листы навсегда останутся пустыми. Зачем тратить время на столь бесполезное занятие, шуршать безликими страницами и касаться каждой, ничем не отличающейся от предыдущей? Тома́ не знал. Так или иначе, с тех пор, как юноша лишился зрения, свободного времени у него стало значительно больше. Он все еще не знал, чем можно себя занять, что вообще можно найти в жизни, когда ничего не видишь. С каждым днем собственное существование виделось Томе все более мрачным и бесполезным. Юноша был уверен, что будущего у него уже нет. Кому нужен незрячий омега, которого ни на минуту нельзя оставить одного? Ни детей воспитать, ни о муже позаботиться. Да что там, на улицу самостоятельно не выйти. Тома не верил в существование альтруистов, способных бескорыстно взять на себя ответственность за столь беззащитное существо. Максимум, на который он мог рассчитывать – брак по расчету. Судя по положению отца юноши, непременно с каким-нибудь богатеем, который совершенно точно скинет заботу о немощном супруге на сиделку. Как, собственно, и отец. Единственное, что хоть как-то отвлекало Тому от мрачных дум – это библиотека. Каждый раз тишина этого места успокаивала его. И юноша часами напролет сидел, вдыхая запах старых книг, и воображал, о чем они. Иногда он спрашивал старую сиделку, чье произведение держит в руках, а временами догадывался по знакомым рельефным обложкам сам. Неизменную радость Томе приносили старые издания, с буквами, оставившими вогнутые отпечатки на бумаге. Хоть что-то он еще мог почувствовать, пускай различить мелкие буквы пальцы все равно не могли. Помнится, около года назад отец приносил Томе книгу с выпуклыми точками на страницах, специально для слепых. Он даже обещал, что найдет человека, который сможет научить юношу этому странному алфавиту. Но, видимо, забыл. Отец часто забывал что-то, связанное с сыном, зато всегда помнил о делах, касающихся бизнеса. Тома привык и уже не обижался. За три года постоянного одиночества он устал сердиться на своего родителя. Редкие визиты отца радовали юношу, что уж скрывать, в конце концов изо дня в день единственным собеседником Томы была миссис Вудс, пожилая сиделка, так что разговоры редко бывали оживленными. С течением времени юноша становился все более молчаливым, иногда ему даже начинало казаться, что он и вовсе не нуждается в чьем-то обществе. Но каждый раз чувство невыносимого одиночества возвращалось, сжимало ледяными щупальцами сердце. В вечной темноте страшно оставаться одному. - Тома! – знакомый голос, эхом зазвучавший в огромном помещении, заставил юношу улыбнуться. Ну надо же, о нем в кои-то веки удосужились вспомнить. - Здравствуй, отец, - тихо ответил Тома и отложил очередную книгу, надеясь, что визит родителя не будет коротким, как это обычно бывало. - Собирайся, - тяжелые ладони отца-альфы опустились на хрупкие плечи юноши. По голосу стало понятно, что мужчина явно в хорошем настроении. – Сходим прогуляться. Юноша разом оживился. Заулыбался, тут же вскочил с места и схватил трость. Подумать только, прогулка! Тома уже и не помнил, когда последний раз бывал за пределами особняка. - Я быстро, - радостно выдохнул он и поспешил в свою комнату. Не без помощи миссис Вудс юноша оделся и действительно очень скоро был готов отправиться в город. Отец, казалось, тоже был рад, что остаток дня проведет с сыном. Единственным, надо сказать, сыном, и наследником всего семейного состояния. Свежий воздух удивительным образом подействовал на Тому – глоток долгожданной свободы преобразил обычно печального юношу. В солнечный день, когда вокруг слышишь голоса людей, когда даже звон трости о мощеные улочки кажется веселым, нет места чувству обреченности. Отцовскую руку в помощь Тома не принял, сам «ощупывал» себе дорогу тростью. Надежда на то, что когда-нибудь он сможет снова обходиться без чужой помощи, все еще теплилась в груди. Живут ведь как-то слепые от рождения. - Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросил отец, видимо, решив, что молчание повисло слишком уж неловкое. - Хорошо, - Тома кивнул. Вряд ли родителя интересовали его душевные терзания. Он все равно уже ничем не мог помочь. Тогда, три года назад, когда омега только потерял зрение, отец сделал все, на что только был способен – юношу осмотрели, должно быть, все лучшие врачи мира. И все, как один, разводили руками. Неизлечимо. Только тогда отец отчаялся что-то изменить, и находиться рядом с сыном-калекой стало невыносимо. - Как проводишь дни? Тома на мгновение остановился, но потом, вздохнув, двинулся дальше. Вопрос был брошен без задней мысли. Подумать только, отец и правда не представлял, как живет его сын. И, хуже того, не желал знать. Как, интересно, он представлял себе досуг слепого юноши, в компанию которому была предоставлена только старуха? - Скучно, - Тома повел плечами, поджал губы. Вся радость от прогулки разом исчезла, осознание того, насколько он все-таки одинок, с новой силой болезненно сжало сердце. Больше отец не произнес ни слова. Голосов вокруг становилось все меньше, над головами слышался шелест листвы. Должно быть, они пришли в парк. Тома не был в этом уверен, но спрашивать не хотелось. Долгожданная встреча уже была безнадежно испорчена. Зазвонил телефон, и юноша поморщился, смутно предполагая, что сейчас их прогулка будет окончена. Просто так отца обычно никто не беспокоил. - Черт, - мужчина выругался, но оставлять звонок без внимания явно не собирался. – Подожди здесь, - и он спешно усадил Тому на ближайшую лавочку, а сам отошел, чтобы поговорить. Юноша устало вздохнул. Даже на телефонный звонок ответить при нем не может. И все-таки на природе было хорошо. Тихо, но не так, как в осточертевшем особняке, здесь все было по-особенному. Тома провел рукой по подлокотнику лавки, пальцы ощупывали деревянную резьбу. Юноша слабо улыбнулся. Теперь он был уверен, что отец привел его в парк. Тот самый, в котором когда-то они гуляли всей семьей. Громкие шаги совсем рядом заставили Тому вздрогнуть. Поступь уверенная, тяжелая, явно мужская. И совершенно точно не отцовская. От неожиданности юноша даже схватился за трость. Так, на всякий случай. - Простите, - мягким баритоном обратился к нему незнакомец. – Могу я присесть? Стоило мужчине приблизиться, как в нос ударил приятный запах молодого альфы, мигом вскруживший омеге голову. Три года Томе не доводилось разговаривать с незнакомыми людьми, взять себя в руки сразу не получилось, и потому от волнения юноша сумел только нервно кивнуть, дернув рукой в приглашающем жесте. - Конечно, - наконец, едва слышно выдохнул Тома. – Садитесь.