How deep is your love?

Удивительно, что они с Чарльзом все еще поддерживают отношения – если отношениями можно назвать зачастую неожиданные визиты посреди ночи, которым Ксавье все равно не удивляется. Удивительно, что они все еще дружат, – если судорожные и торопливые обшаривания, прилипающие к телу и струящиеся по коже шелковыми лентами, и хриплый шепот из настойчивого: «Прости меня. Прости, пожалуйста», - который заточенным осколком перерезает натянутые струны из несказанных слов и трещащие по швам материи воспоминаний, можно назвать дружбой. Если дружба – это засохшие на щеках дорожки влаги и привкус соли на губах. Если дружба – массаж ничего не чувствующих ног и трепание по холке. Если дружба – пустые обещания Чарльза о том, что все еще можно исправить, и полуулыбка Леншера, говорящая: «Нет, уже нельзя», - красноречивее любых слов. Между тем, в каждой холодной капельке, застывающей на лбу, в бессвязно лепечущих губах, в блуждающих взорах, в тесном обхвате рук есть что-то роковое и неуловимо зловещее. Но более этого удивительно, что именно Ксавье предлагает все разрешить. Это одна из их обычных ночей: Эрик вытаскивает Чарльз из кресла – клетки с позолоченными прутьями, за которые собственноручно его и упрятал: замкнул надежно, замкнул навсегда - и усаживает к себе на колени. Леншер виновато утыкается в расстегнутый воротник чужой рубашки, ласкается, как влюбленный кот, втягивает раздутыми ноздрями знакомый запах любимого тела так, словно сегодня - его последний день. Ксавье поглаживает «друга» по затылку, играет с короткими волосками и периодически дергает, заставляя Эрика зарычать и прикусить ключицу сквозь тонкую ткань. Что-то воинственное поднимается в Чарльзе в такие моменты. Ему хочется бить Леншера, плевать ему в лицо, рвать его одежку и его самого на куски. Чарльзу хочется не любить Эрика, но один звук его дыхания обессиливает. Ему хочется прекратить это. - Только без трюков, Эрик, - кончики пальцев Ксавье обдает огнем при прикосновении к холодному куску металла, оттягивающему карман. - Без трюков, Чарльз. Леншер позволяет Ксавье сделать первую попытку. Все случается в мгновение ока: рука с оружием подпрыгивает к виску, палец надавливает на курок, раздается глухой щелчок. Чарльз протягивает револьвер. Эрик не понимает, почему ему так больно: он ведь всегда терпел. Мысли плещутся в голове полноводным потоком, горной рекой, несущей к обрыву свои воды. Обтачивают тяжелые валуны и камни сознания – засевшие внутри воспоминания о днях, днях минувшего прошлого, когда все было иначе. Когда солнце слепило и заставляло щуриться, когда он опускал на нос солнцезащитные очки, ставя между собой и Чарльзом герменевтическую стену; когда они сидели на ступеньках библиотеки, а протянутая в его сторону нога Ксавье касалась его лодыжки. Мысли Эрика, затягивающиеся сейчас вокруг него колючей проволокой, рассекают глыбы воспоминаний о днях, когда Чарльз – улыбки, смешки, невзначай брошенные взгляды и продуманные до последней гласной слова – заставлял ядовитый туман из мести и гнева рассеиваться, позволял смеяться, запрокинув голову назад. В одиночестве он мог терпеть сколько угодно, мог отыгрывать такого страдальца, который борется со Вселенской тоской и скорбью, потому что ему было не за кого переживать, не за кого волноваться. У него была месть и была злость, от которой на щеках плясали желваки, а зубы скрежетали, стираясь и затачиваясь – готовясь к моменту, когда придется вонзить их в глотку Шоу. Пока Леншер был один – не было ничего, что ему хотелось сохранить. Но от наречия «вместе», которое неумолимо всплывает поплавком на поверхности покореженной памяти, стоит вспомнить о Чарльзе, в Леншере образуется сеть трещин, раскалывающих его на множество частей, вопящих от ужаса. Имя Ксавье отбивается ритмичным маятником от ребер, отмеривает часы, минуты, секунды; составляет основу биологических часов Эрика, фазы деятельности которого напрямую зависят от фаз колебания этого маятника. За последние несколько месяцев Эрик так и не научился жить с тем, что практически все – внутри него и снаружи – зависит от другого человека, чьи действия и поступки он не может контролировать. И сейчас, возможно, единственный шанс исправить это. Единственный шанс для Леншера перетянуть поводья на себя, оставляя Чарльза и в дураках, и в победителях одновременно. Он спускает затвор – снова глухой щелчок. Ксавье тяжело выдыхает, перенимая эстафету. Эрик чувствует напряжение, ощущает, как маленький сплавленный кусочек металла утяжеляет обойму, как тяжким грузом залегает в ямке, надавливает своим весом на предохранитель. Эрик видит, как уверенно чужие тонкие пальцы обхватывают ствол, как ложатся на курок. Леншер готов поспорить на что угодно: Ксавье не надеется остаться в живых. Эрик готов поспорить на собственную жизнь, что Чарльз – его Чарльз, который спас его однажды, вытащил из-под пресса прошлого, научил чуть менее, чем всему; чьи яркие глаза были путеводителями по темным коридорам невежества, агрессии и ярости, державшей сердце в гладиаторской хватке – искренне верит, что на этот раз Эрик его не предаст – сыграет по правилам. Ксавье делает второй выстрел. Эрик даже не морщится, когда приходится удержать пулю. Затвор не щелкает, но по правилам – правилам, которыми Леншер тщеславно пренебрегает и которым Чарльз пренебрежительно следует – оружие должно перейти к следующему игроку. Они меняются ролями. Вернее, их руки: Ксавье вкладывает револьвер в ладонь Леншера пальцами, которые больше похожи на развевающиеся на ветру верёвки, а Эрик крепко обнимает внезапно потяжелевший на несколько килограмм пистолет. «Так вот сколько весит моя жизнь», - думает Леншер. И он хочет, чтобы это услышал и Чарльз. И не только это – Эрик хочет, чтобы Чарльз услышал все. Узнал все. Леншер принимает решение окончательно разрушить свою стену. И он больше не медлит, раскладывая ее по кирпичикам и стряхивая пыль с плеч – сносит одним решительным усилием воли. Материальное движение, эквивалентное этому порыву, было бы подобно сдёргиванию скатерти из-под накрытого стола. Но вот только Эрика не волнует, сколько посуды он побьет – важно, чтобы Чарльз все понял. Леншер поднимает руку; холодный металл давит на тонкую кость, оставляя легкие борозды отметин. Свет тусклой лампы позади спины Эрика рассеивается во вздернутых влагой глазах Ксавье подобно солнцу, играющему перед закатом на морской глади. Его губы растягиваются в почти издевательской, такой несвойственной ему улыбке. Внутри Чарльза разражается огонь – танцующие языки переполняющей его боли вылизывают каждую клеточку. Ксавье чувствует, что Эрик наконец-то перестает скрываться, и все в нем рушится от отчаяния при мысли, что он должен лишиться его в минуту, когда Леншер проявляет больше любви, чем когда-либо. - Без трюков? - связки Ксавье дрожат в такт пальцам, описывающим самые замысловатые траектории, а в голосе только одна эмоция – та, которую Эрик хочет слышать меньше всего. Разочарование. Он не хочет разочаровывать Чарльза: он ли виноват? Он делал все, что мог. Леншер будет просто надеяться, что тот простит ему безрассудство и обман. - Без трюков, - выдыхает Эрик, скаля акульи зубы в последний раз.