Точка схождения

Три этажа и чердак – невелика высота, но люди ломали шеи, падая и с меньшей. Македонский надеется, что всё будет быстро. Ему совсем не улыбается сломать позвоночник и лежать, дожидаясь Пауков, которые уволокут его в Могильник. Только вот решимость, с которой он лез на крышу, сейчас куда-то улетучилась, и он всё никак не мог заставить себя сделать ещё один шаг. Трус, самый настоящий трус. Поднимается ветер, и если Македонский простоит тут ещё немного, то точно простынет, а то и воспаление лёгких подцепит. О чём он только думает? Зачем ему бояться какой-то простуды, если ещё минута и его не будет? Главное, чтобы перестали трястись колени. * * * О том, что между Волком и Слепым существовала, мягко сказать, взаимная неприязнь, не знал, наверное, только Толстый. Это замечал даже Македонский, живший в Доме не так давно. Волк метил на место вожака, считая, что он-то куда больше Слепого подходит на эту роль. Только вот последний тоже считал Дом своим и на мнение Волка, а также других претендентов чихать хотел. Эти двое с детства не могли поделить две вещи. Одной из них был Дом, а второй – бедолага Сфинкс. Он любил обоих и разрывался между двумя огнями. Именно Сфинкс, разрешая Македонскому остаться в Четвёртой, запретил ему использовать свою силу. Даже в мирных целях, ибо все знают куда, в конце концов, приводит совершённое добро. Македонский был не против, даже рад. Но всё-таки… Всё-таки удержатся он не смог. Он ведь и не делал ничего дурного, так, потихоньку-помаленьку. Избавлял от плохих мыслей и печальных снов, коих у всех было в достатке. Забирал у каждого понемножку их плохое настроение. От этого ведь никому плохо не будет. И действовал он вроде бы аккуратно, осторожно, удостоверившись, что все спят, и ничьи глаза за ним не следят. Но любопытный взгляд Волка однажды не заметил. И с того дня начался кошмар. - Пойми, - говорил Волк, - мне вовсе не нужно, чтобы ты его убил. Нет, пусть просто уйдёт из Дома куда-нибудь. Исчезнет. Неважно куда и как. Главное, чтобы здесь его не было. Волк говорил о том, что не желает Слепому смерти, но, как и Македонский, прекрасно знал, что отлучение от Дома для их вожака куда страшнее. - Я расскажу им, - шипел Волк. – Расскажу всем, что ты делаешь. И что можешь. И что мог бы сделать, но не делаешь. Тогда будет весело! Но ты можешь просто выполнить мою просьбу и всё, я клянусь, никто ничего не узнает. Если бы Волк и впрямь рассказал, произошла бы катастрофа. Во-первых, обо всём узнал бы Сфинкс. А, во-вторых… Тот, кто с детства живёт в Доме, почти не выходя за его пределы, и мечтает о паре здоровых ног, рук, глаз, или здоровом позвоночнике, поверит во что угодно. В то, что Македонский всесилен, что он может лечить наложением рук, что можно стать здоровым. Вслух они никогда этого не говорят, они не считают себя ущербными и высмеивают свои недостатки, доказывая, например, что колёса инвалидной коляски куда лучше ног – и быстрее «бегаешь» и ботинки не собьёшь. Но Македонский знает их сны, и самые отчаянные желания, о которых никогда и никому. Такие простые на самом деле, подвластные любому, наверное, обитателю Наружности. Знает он, что Сфинкс мечтает пожать кому-нибудь руку настоящими, а не пластмассовыми пальцами. Знает, что Слепой мечтает хотя бы однажды увидеть стены второго этажа и облака, о которых Сфинкс так часто рассказывал ему в детстве. Знает, что Тень всегда мечтал о второй ноге, той, что при разделении досталась Стервятнику. А Волк мечтает перестать быть «рыцарем в гипсовых доспехах», потому что устал валяться в Могильнике и носить на себе всю эту тяжесть. И пожалеть бы его, да не хочется. Он ведь мог бы попросить у него, Македонского, здоровую спину, но просит убрать Слепого из Дома, чтобы самому стать вожаком. Власть всего дороже. И он расскажет, Македонский не сомневается. Тогда обитатели Дома хлынут к нему сплошным потоком, а потом обо всём станет известно и в Наружности. И всё начнётся заново, а разве не от этого он так стремился избавиться? Мольбы и унижения не помогают, Волку и впрямь нравится власть. Хотя бы над одним несчастным запуганным мальчишкой. Только Волк не понимал, что играет с огнём, что не стоило бы... Но поздно. Македонский и сам тогда не понял как так вышло: в висках ломило, Волк весь вечер говорил ему одно и то же, отчаяние нарастало... И сила, наконец, выплеснулась наружу огненным потоком, меньше чем за секунду уничтожив своего обидчика... Всю ночь он просидел в туалете, плакал, молился и молил только о том, чтобы вернуть время назад хотя бы на час. Он бы попытался ещё раз всё объяснить Волку, переубедить его. Но время в Доме – штука гадкая. Идёт вперёд или назад только по своему усмотрению. Утром, когда начали будить «заспавшегося» Волка и обнаружили, что он не дышит, поднялся шум и гам. Смерти в Доме были делом не то чтобы привычным, но и не вызывающим особого резонанса, правда, когда они всё же были не такими неожиданными. В смерти Волка Пауки не углядели ничего криминального. «Внезапная остановка сердца», «умер во сне», «молодой, конечно, но вы же сами знаете, где мы работаем» говорили они друг другу. Македонский вышел из туалета, уже когда тело Волка унесли, как и его вещи. В Доме так принято: вещи покойника должны быть отданы родственникам или уничтожены, всё до последней пуговицы, и никаких там «оставить на память». В странно пустой комнате на кровати Волка сидели Слепой и уткнувшийся ему в плечо Сфинкс. Последний не видел лица друга, зато Македонский видел прекрасно - на мгновение промелькнувшую улыбку, которая появлялась на лице их вожака не часто. «Он знает, - подумал Македонский. – Знает, что я убил Волка. И рад этому. И, может быть, ещё кто-то видел, может кто-то не спал вчера, я мог и не заметить». Дни стали ещё больше пропитаны отчаянием и страхом. Страх, что кто-то из них знает, но пока молчит. Страх, что узнает Сфинкс и что тогда будет? Страх, что Бог покарает его, ведь должен же. Каким бы ни был Волк, но Македонский совершил убийство, а это страшный грех, он должен быть наказуем. И всё равно страшно. А ещё с некоторых пор он стал бояться оставаться один и входить в пустые помещения. Даже душ не мог принимать, если в соседних кабинках никого не было. - Знаешь, я тебя недооценил, - говорил Волк, сидя на подоконнике и болтая ногами, пока Македонский подметал пол в опустевшей комнате – состайники все перебрались на улицу по случаю хорошей погоды. – Думал, ты такой тихий, мышь не обидишь, а ты вон чего. Ха! Я бы тебя даже зауважал, да вот незадача, я теперь мёртвый. А убил меня ты. И рассказать-то никому не могу, зато могу постоянно составлять тебе компанию. Ты же не любишь одиночество? Теперь никогда не будешь один, я всегда буду рядом, обещаю. Обещание своё он держал, был везде, где находился Македонский. За занавеской, когда тот отдёргивал её, чтобы протереть пыль на подоконнике. В пустой кабинке туалета. Под кроватью и на кровати. В шкафу. На Перекрёсточном диване. Македонский думал, что когда-нибудь научится не ронять то, что держал в руках, когда за спиной раздавалось: «Привет!», но очевидно это «когда-нибудь» наступит не скоро. А может оно вообще не наступит? Может и не надо? * * * На крыше ужасно холодно. Дунул бы ветер посильнее и смёл его вниз, если он сам никак не может решиться. А думал, что это будет просто. Слабак. Македонский раньше не понимал Лорда, когда тот раз за разом резал себе вены, упорно, не обращая внимания на появляющиеся в его деле красные полоски. Ещё один пример того, что добро для каждого разное. Сфинкс считал, что делает Лорду доброе дело, Лорд считал, что над ним издеваются и надо скорее сдохнуть, ибо сил уже нет никаких. Потом поумнел. Македонский теперь его понимал и даже отчасти зауважал: столько раз, а тут один-то сделать не можешь. Тьфу. Сколько же можно, надо же… - Совсем охренел?! – визгливый девичий крик. Македонский вздрогнул и от неожиданности отступил от края крыши. Она стояла в нескольких метрах от него – невысокая, с волосами лягушачьего цвета, в футболке, чей подол разрезан на бахрому, и в рваных джинсах. На шее гипсовый воротник, а на лице гримаса негодования. - Придурок! Хочешь сдохнуть, так иди и вешайся у себя в туалете. Никуда от вас, олигофренов, не деться! Думала, хоть на крыше посижу в одиночестве, как же! - Извини, - от неожиданности ляпнул Македонский. - Иди к чёрту, - сообщила девчонка, усаживаясь на крышу. – И вообще отсюда иди. Чего смотришь? Думаешь, мне приятно слушать, как ты шлёпнешься? Ещё кто-нибудь увидит, решат, что это я тебя столкнула. Иди, иди. Найдёшь другой способ. А чего? Думаешь, буду отговаривать? Нет уж, фигушки. Я тебе не Паук-психиатр, раз хочешь, значит надо. Только не здесь и не сейчас, пожалуйста! Не ломай мою психику. - Да у тебя она и так, похоже, уже сломана, - буркнул Македонский и тоже сел. Только ему может так повезти! - Из-за таких как ты придурков. Зачем тебе это? Она так быстро переводила тему разговора, что он не успевал сориентироваться и говорил то, что думал. - На мне большой грех. - Ха! – она присвистнула. – Да ты святоша? Не люблю святош. Слишком много на себя взвешивают. Во всех смыслах. Македонский уставился на неё. - Я человека убил, - внезапно сказал он. – Живого. И словно с плеч свалился многокилограммовый груз. Видимо, просто надо было кому-то выговориться. - Понятно, что не мёртвого, - девчонка внимательно смотрела на него, посасывая зелёную прядку. – И из-за этого?.. - Да. - Я же говорю, слишком много взвешиваешь. В Наружности знаешь сколько народа убивают? И чего, все убийцы с крыш прыгают? Ха! Так почему ты должен? - Потому, что это неправильно. Должно быть наказание. Девчонка с жалостью посмотрела на него. - Ты как-то не очень похож на того, кто убийство замышлял долго и коварно, а потом кого-то прирезал. - Я не хотел… Он и впрямь не хотел причинять никому вред. Если подумать, Волк сам нарвался. Знал, какая сила таится в Македонском, но продолжал доводить его, не задумываясь о последствиях. Хотя, зачем он оправдывается сам перед собой? Он жалок. - Ну, вот. А ты сейчас думаешь, что оправдываешься? А это не оправдание, это правда. Почему-то, такие как ты обычно думают, что они во всём виноваты, а если появляется хоть один довод в их защиту, то это уже оправдание. Не взваливай на себя слишком много, сломаешься. «Ей бы со Сфинксом пообщаться, - грустно усмехнулся Македонский. – Они могли бы долго промывать друг другу мозги». Он поднялся, чуть пошатнувшись на ногах, которые моментально словно иголками закололо. - Я пойду. - Вешаться или вены резать? - Не знаю. Может ни то и ни другое. - Ну, давай, - она поёжилась. – Чёрт, холодно. Что за день, то самоубийцы, то холодрыга, всё никак не отдохнуть спокойно. На Перекрёстке он встретил Стервятника. - Соболезную, - печально сказал Стервятник, а Македонский подумал, что и не видел его ещё с того дня, когда Волк был живой. А ещё он подумал, что Стервятник и Волк были приятелями с детства, и что он, Македонский, виноват и перед Стервятником. «Не взваливай на себя слишком много!» Строгий голос и зелёные волосы. Он даже не спросил как её зовут. В комнате опять было шумно. Табаки о чём-то воодушевлённо рассказывал, Лорд время от времени прерывал его повествование ворчливыми репликами. Обитателям Наружности это показалось бы кощунственным, но в Доме не принято долго оплакивать мёртвых, а тем более, носить по ним траур. Исключение составляел Стервятник, который вот уже почти три года облачён во всё чёрное, как и Птицы, единогласно решившие в ту ночь поддержать своего вожака. Но Стервятнику никогда никто ничего не скажет, всё ведь понимают. На общей кровати теперь спят только три человека. Македонский вдруг подумал, что Табаки словно стал ещё более шумным, чем обычно, пытаясь как-то восполнить отсутствие привычного смеха, подколов и историй. Он сидел на подоконнике туалета, когда в дверях появился Слепой. Он уселся рядом, помолчал пару минут, а затем повернулся к Македонскому. - Зачем? – сразу обо всём. Действительно, зачем тратить лишние слова. Ну уж нет, спасибо Волку за то, что отучил доверять людям. Тем более тем, кто себе на уме. - Никто не узнает, - произнёс Слепой. - Почему? И что взамен? - Дурак, - бросил вожак, встал и выскользнул за дверь. «Ты-то точно никогда не узнаешь. Не нужно мне, чтобы ты чувствовал себя должным мне». Македонский, конечно же, не знает, что уже этой ночью, совершающий свой привычный «рейд» Слепой увидит вполне ожидаемую картину. Пожмёт плечами, мол, так тому и быть, и в очередной раз решит быть поосторожнее – их сны иногда пугают. * * * Сегодня духота ужасная, асфальт плавится, кошки попрятались в тень, и только Серый Дом стоит привычной холодной глыбой. Но крыша горячая, нагретая солнцем. По ней приятно идти босиком, оставляя следы на пыльном железе. - О, чокнутый, ты опять? – сегодня на ней не замызганные джинсы и футболка, а ярко-красное платье до пола, непонятно как без бретелек держащееся. – Опять решил прыгать? - Ага, - кивнул. – Подумал, вдруг ты опять тут сидишь и опять захочешь меня спасти. - Больно надо! – она фыркнула. – Я и тогда не хотела, ты мне мешал думать. - Сегодня ты тоже пришла думать? - Нет. Подумала, вдруг ты опять придёшь прыгать, а затаскивать обратно будет некому. Они смеются, и краем глаза Македонский замечает, как силуэт Волка, с усмешкой наблюдающего за ними, прислонившись к трубе, медленно растворяется в дрожащем от жары воздухе.