Я никогда не буду твоей

<…> Он знает, что она придет. Она должна прийти. У нее в руках все ниточки, все улики, ведущие к нему. Он позаботился, чтобы она получила их все – все его послания, все доказательства. Он помнит, как изменилось ее лицо, когда она увидела его с Лорен. Помнит, как исчезла сосредоточенная целеустремленность, как появилась растерянность, недоумение и боль. И как черная пустота внутри него вдруг перестала казаться такой черной. И такой пустой. Потому что ей не все равно. И она должна прийти. <…> Ли распахивает дверь. Она готова к очередной такой же сцене – кровь на полу, бездыханные тела, смерть, разрушение, хаос. Конец света, в который она никогда не верила, совсем не похож на те, которые предсказывали безумные ученые. Он другой – но это конец света. Потому что всего этого не должно быть. Он улыбается. Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и на губах у него ленивая улыбка. Как будто бы он ждал этого, – думает она. – Как будто бы знал, что я приду. – Ноэль, – произносит она. И вдруг осознает, что понятия не имеет, действительно ли его имя Ноэль. Может, это тоже ложь. – Ли, – отвечает он. – Закрой дверь. И она подчиняется. Почему-то, отчего-то – она подчиняется. Как будто бы он, это странное существо, не человек и не вампир, все еще имеет над ней какую-то власть. И не просто какую-то. – Это же все ты, – тихо и зло говорит она. Даже не спрашивает, ей уже не надо спрашивать. И ему не надо отвечать, но он отвечает: – Не всё. Но я. Он поднимается на ноги. Его движения плавные, текучие, даже изящные – как у вампира. И его сердце бьется, и его кровь горячая и живая – как у человека. Выродок. Мой выродок. Он подходит к ней, кладет руки ей на плечи. Она поднимает голову и смотрит ему в глаза, и она больше не боится, что он к ней прикоснется и полностью подчинит ее себе. Если да – значит, это ее судьба. Если нет… Его руки все еще в желтой краске, в той, которой Рейчел рисовала желтые подсолнухи. И Ли не понимает, почему он не смыл ее, почему не попытался скрыть, спрятать все доказательства, почему он не убил Лорен, которая поставила ее имя под его статьей, почему… … почему он сидел здесь, как будто бы ждал ее? У нее тысяча вопросов, и она не знает, стоит ли их задавать. – Я любила Сэма, – говорит она. – Он был первым, кого я когда-либо любила. И, знаешь, что бы ни было с нами потом, как бы больно и неправильно это мне ни казалось, на фоне этого – это правильно. Он наклоняет голову, будто бы соглашаясь с ней, но улыбка не сходит с его губ. – Все и всегда говорили мне, что я сильная, – продолжает она. – Что я могу справиться со всем. Но сейчас мне почему-то кажется, что я никогда не смогу забыть тебя. Она протягивает руку и касается его лица. Она ждет тепла, спокойствия, безмятежности, ждет пока искусственное, ложное счастье заполнит ее и вытеснит все лишнее, всю неуверенность, неопределенность, ощущение, что земля уходит из-под ног… … но оно не приходит. И она смотрит на него, удивленная. – Как? Он перестает улыбаться. – Ты действительно хочешь знать? Она кивает. Смотрит на него, не отрываясь, и думает, что должна ненавидеть его, должна хотеть его убить за все, что он сделал – с Рейчел, с Полом, с ней и с их жизнями. Но она не ненавидит его, и это в корне неправильно. Он проводит пальцем по ее губам. И все еще не улыбается. – Ты спрашивала, как это – когда ты можешь прикоснуться к любому существу и заставить его сделать все, что тебе кажется, ты хочешь. Мой отец считает, что это прекрасно. Что это великий дар, и мы обязаны его использовать. Но мой отец – сумасшедший. А я… может быть, тоже. Он умолкает. Он больше не смотрит на нее, он смотрит куда-то ей за спину, на закрытую дверь или на стену, около которой они когда-то… … и Ли кажется, что вот сейчас, прямо сейчас, она должна остановить его, чтобы он не рассказывать дальше, не поил ее ядом, от которого она потом никогда не оправится. Потому что если она поймет его, поймет своего врага, того, кто виноват во всем этом, она… … никогда не сможет без него. Ей кажется, что она никогда не сможет без него. – Моя мать умерла при родах, – медленно продолжает он. Его акцент теперь заметнее, слышнее – как и всякий раз, когда ему… больно? – Моя тетя ненавидела меня – я укусил ее, обратил в вампира, в тварь наподобие меня или моего отца. Она ненавидела меня до тех пор, пока я не прикоснулся к ней – просто дотронулся, и она вдруг начала меня любить. Тогда мне казалось, что это правильно, что так и должно быть. Все, к кому я прикасался, любили меня. Он ласкает пальцем ее шею, маленькую жилку, где бьется пульс. И он, должно быть, чувствует, что ее сердце бьется часто-часто. – Когда-то давно у меня была невеста – девушка, с которой я хотел бы прожить всю свою жизнь. Однажды я увидел ее с другой – они казались абсолютно счастливыми. Тогда я спросил у своей невесты – как это может быть? И она ответила, что не знает. Что всякий раз, когда я к ней прикасаюсь, она забывает обо всем. Она не может думать ни о ком, кроме меня. Все, чего она хочет – это сделать меня счастливым. А потом это проходит. Потому что это не ее, потому что она любит другую. Тогда я впервые почувствовал, что мой дар – это ложь. Что все чувства, которые испытывают ко мне те, кого я считаю близкими – моя тетя, моя невеста, мои друзья – это все ложь. Это все неправда. Может быть, они бы ненавидели меня, если бы я не заставлял их любить. Я держал ее за руку, когда какой-то части моего сознания стало так больно, что мне захотелось, чтобы она умерла. И она умерла. Она перерезала себе вены тупым кухонным ножом – прежде, чем я смог выйти из охватившего меня ступора и остановить ее. Тогда я впервые понял, что я монстр. Ведь те, у кого это в крови, Ли-Ли, не могут не стать монстрами. Ли-Ли. Специально ли он назвал ее Ли-Ли, чтобы сделать ей больно? Или чтобы напомнить ей о Сэме? Чтобы она опомнилась. Ты же любишь Сэма, Ли? Ты же любила Сэма? Она отступает назад. Ее зубы стиснуты, руки сжаты в кулаки. Она… … не знает, что это. Что с ней. – И я? – спрашивает она. Уже не зло, но горько. Ведь она такая же. Одна из тех, кого он заставил любить себя. И ей слишком трудно ненавидеть его за это. – А ты была первой, кто мог сказать мне «нет», – отвечает он. И это звучит как… признание? Выродку от выродка, монстру от монстра. Признание в любви. Она тихо смеется. Она нужна Полу. Она нужна своей семье. Она нужна своей стае. Ей надо вернуться и помочь им, быть рядом, когда ведь мир распадается на куски. Защищать их. Она была первой, кто мог сказать ему «нет». И что? Что теперь? – Тогда зачем все это? – она указывает рукой за окно. На пустые общежития с черными дырами вместо окон, на брошенные машины, на хаос. Он пожимает плечами. – Потому что наш мир – это боль и ложь. И ты лучше, чем кто бы то ни было, должна это понимать. – Почему? – почти выкрикивает она. – Потому что я любила Сэма, а он запечатлелся с другой, и мне было очень, очень больно? Потому что я ненавидела все и всех, и купалась в своей боли… сколько? Пять лет? Шесть? Но я никогда не хотела устроить… это. Я не такая, как ты… – … и ты никогда не будешь моей, – усмехается он. – Да, я помню. Они замирают. Она прижимается спиной к двери, кусает губы. Он – снова улыбается. – Ты сумасшедший, – выдыхает она. Он пожимает плечами. Улыбка на его губах пугает ее. – Один вопрос, и ты можешь сделать то, что всегда хотела. Убить меня. Когда-то она тоже была готова позволить ему свести ее с ума. – Задавай, – кивает она. – Только пообещай, что ты тоже ответишь на один мой вопрос. – Да, – соглашается он. – Тогда ты первая. Ты что, любишь меня? – хочется спросить ей. Но она спрашивает другое: – На чьей ты стороне? Он кривовато усмехается. Как будто бы он знал, что она действительно хотела спросить. – Я могу быть на твоей стороне. Всегда быть на твоей стороне. Она раздраженно мотает головой. – Я не об этом. Кто еще замешан в твоем гениальном плане по уничтожению мира? Я могу всегда быть на твоей стороне. Он пожимает плечами. – Это не мой план. Не я дергаю за все ниточки, и не я режиссер этот пьесы. – И это твой ответ? – Да. Она поворачивается, чтобы уйти. Она должна была бы убить его и прекратить все это сумасшествие… … но она не может. Она может только уйти. Позволить другим – Джейку, Полу, даже Калленам – разбираться с этим. – Ли, – тихо зовет он. Она оборачивается. На его губах странная, немного грустная улыбка. – Ты не дала мне задать вопрос. – Задавай. Она чувствует, как у нее дрожат руки. Но не так, будто бы она вот-вот превратится. Они просто дрожат – от простого, человеческого волнения. Он задает ее невысказанный вопрос: – Ты что, любишь меня? Она замирает. Он убийца. Он сумасшедший. Он ее враг – и не только ее, всех их. Он хуже вампиров, от которых она рождена защищать этот мир. И она… … прокручивает в памяти все, что как-либо связано с ним. Их первую встречу, его теплые руки, и как она сходила с ума, когда он был рядом с ней. Как ей казалось, что этот тот самый импринтинг, а потом – что это все его дар. Вспоминает то безмятежно-счастливое время, когда они просто были вместе, без всего этого хаоса и сумасшествия, когда она была просто Ли, а он был просто Ноэлем, и ничего больше не имело значения. Она никогда не хотела любить его. Как никогда не хотела любить Сэма. Но разве кто-нибудь когда-нибудь ее спрашивал? – Я никогда не буду твоей, – резко отвечает она. – Я никогда не смогу быть твоей.