Rapist

Что такое ожидание? Это ожидание какого-то времени. Но что тогда такое время? Существует много понятий. Это необратимое течение, внутри которого происходят все существующие в бытии процессы, являющиеся фактами. И несколько фактов уже были на поверхности. Стоило только коснуться. Как можно показать человеку, что ты не безразличен ему? Мне бы хотелось знать ответ на этот вопрос. Во всем нужен был смысл, своя система, но в наших с Джоном отношениях не было логики. Что он имел в виду вчера? Он согласен или нет? И если нет, тогда что означал его поцелуй? Или я просто придаю этому слишком много значения? Слишком много вопросов, но слишком мало ответов. А они все множились и множились в моей голове. Стоило спросить Джона. Ночью вся квартира становилась как одно сплошное минное поле. Прав был Джон, когда сказал, что мне стоит убираться в квартире чаще. Но, к сожалению это означало изменения в моей жизни. Натолкнувшись на дверную ручку, я стал подниматься вверх в спальню Джона. Под дверью не было видно света, значит, Джон спал. Об этом говорило и тихое спокойное дыхание, царящее в комнате. Нащупав край кровати, я присел. Джон спал, его грудь медленно вздымалась. Я протянул руку и уперся в преграду в виде рубашки. Видимо он ее не снял, когда ложился. Так и лег в одежде. Упрямец. Кровь забежала быстрее по организму. Повернувшись, я начал быстро расстегивать одежду Джона, путаясь в пуговицах и застежках. Освободив его от одежды и белья, я невольно задохнулся от нахлынувшего возбуждения. Глаза привыкли к темноте, и свет из окна был очень даже кстати. Я мог разглядеть все, что не мог разглядеть раньше. Каждую черточку, каждый волосок. Коснулся пальцами старого шрама на левом плече. Мои манипуляции, видимо не остались незамеченными, потому что Джон перевернулся на спину и, вздрогнув спиной, громко вздохнул. Я замер, почувствовав, как ток возбуждения пробежал по телу. Мне кажется, что я делаю что-то запретное, так просто заявившись посреди ночи в комнату моего друга и раздев его догола. И эти мысли потянули за собой совершенно другие. Я внезапно понял, что если Джон так просто мог отказаться от собственных чувств, то я не смогу больше прикасаться к нему. Я должен был вылечиться. Скорее всего, уже утром Майкрофт привезет противоядие, и Джон снова замкнется в себе. Я уже не смогу ссылаться на отравление ядом. Но ведь Джон действительно останавливает себя. Но если бы я тогда не отравился, то Джон вряд ли бы так сильно заботился обо мне и все бы прикосновения – я уверен – были бы ему неприятны. Да, я причинил ему много боли за эти дни. Он страдал, хотя ни в чем не виноват. Только лишь в том, что он связался со мной. Неужели за все эти мучения он не заслужил хоть чуть-чуть счастья? Все ошибаются, когда говорят, что я сделан из железа. Нет, мое тело такое же, как у обычных людей. И сейчас мое тело, и мой разум требовали взять, подчинить и поиметь это нежное создание, которое дразнит меня своей этической недоступностью. И вся эта этика, была во мне с самой юности. Я сдался. Медленно стянув с себя пижаму и халат, я лег рядом с Джоном, ближе к стене, чтобы не свалиться и обхватил его поперек груди. Прижиматься к нему было до боли приятно. А когда, Джон повернулся ко мне спиной, устраиваясь поудобнее. Его кожа была горячей и шелковистой. Ласкать его было приятно и привычно, будто руки уже знали, что делать до того как мозг выдаст информацию о физиологических свойствах. Обвел ладонью лопатки, прошелся раскрытой ладонью по выпирающим под кончиками пальцев позвонкам медленными движениями – сверху вниз. Снова и снова, нечаянно задевая округлые ягодицы. Мне не хотелось спешить, но тело, сидящее на тактильной голодовке, решило по-другому. Оно пульсировало вожделением. Я хотел его. Прижав Джона к себе, обхватив его вокруг талии, я задохнулся от чувства вседозволенности. Я чувствовал его всей кожей. Не смея больше оттягивать, я заскользил и задвигался, потираясь. Плавные движения вверх, чтобы упереться ноющей плотью в желанную задницу и резко вниз. И снова и снова, чтобы повторить как можно быстрее то опасное движение, когда врезаешься возбужденным членом в расслабленную ложбинку между подтянутых ягодиц. Я целовал его в шею, за ухо, зарывался лицом в волосы на затылке. Упивался им, понимая, что я больше возможно никогда не смогу почувствовать этого снова. Лизал, целовал, двигался, чувствовал, дышал и сжимал пальцы на сосках Джона. Только не просыпайся, только не просыпайся. Позволь мне еще побыть хозяином положения, когда я, наконец, в сознании. Упиваться его запахом, шептать куда-то в спину и шею разные глупости, которые я никогда бы в жизни не произнес. Я чувствовал его запах. Пряный, мягкий, любимый и такой родной. Джон чуть заметно задохнулся, и я ощутил, как под моими пальцами напрягаются мышцы. Я приостановился. Неужели он проснулся? Но Джон чуть расслабился и я понял, что это не так. Но все же пульсирующий страх не оставлял меня. Вдруг Джон сейчас выгонит меня? Но нет. Джон продолжал лежать, обвитый моей рукой. Я протянул одну руку вниз, чувствуя, как под моими пальцами напрягаются мышцы живота и как пальцы щекочет дорожка волос. Но вот уж чего я ожидать никак не мог, так это эрекции Джона. Плюнув на все приличия, я взял его член в руку и несильно сжал. Джон задрожал, а из его привлекательных губ вылетел первый слабый стон. Просунув вторую руку под него, я снова занялся его сосками и продолжил свои движения. Мне так хотелось думать, что Джон не спит и что он добровольно соглашается на мои правила игры. Он добровольно отдает себя мне, позволяет вжиматься в него, пачкая нежную кожу промежности выделениями, позволяет доводить себя до конца, касаться его. Я хотел его поцеловать. Губы горели от невыносимости безответных поцелуев, от ненависти к самому себе, за то, что хочется получить больше, намного больше. Я и не заметил, как подошел почти к пику. Сжав сосок и член Джона, я резко вдохнул сквозь зубы и выплеснулся на задницу своего друга и обессилено упал рядом на подушку. Все тело было вялым. Я почти не мог двигаться, но одно я понял точно, я бы хотел проделывать это еще много раз. Джон молчаливо лежал рядом. На своей левой руке, я чувствовал его семя, а за окном уже виделись первые лучи солнца. Скоро утро. Видимо я уснул намного дольше, чем ожидал. И как бы мне не хотелось сейчас взять одеяло и натянуть его на нас обоих, прижать Джона к себе и уснуть, я не мог позволить себе такой радости. Вынырнув из нагретой нашими телами постели, я принес из кухни влажное полотенце, протер себя и Джона, отчистив от спермы, накрыл Джона одеялом и ушел в свою комнату. Возможно, я никогда не забуду этой ночи. И от этого мне становится только хуже. Это ведь хуже насилия. Ворованные минуты счастья – просто подачка, которая меня раззадорила еще больше. Джон так и будет каждый раз дразнить меня своей недоступностью, как и прежде. Я буду помнить, какова на вкус его кожа и как он дрожит. Буду помнить, как прижимался к нему, как почти хотел, почти молил, чтобы он ответил, чтобы он хотел меня так же как я хочу его. Я мог желать, но не мог заставить, ведь это было бы слишком эгоистично с моей стороны, а я и так уже сделал слишком много ошибок в наших с ним отношениях. Утром все будет уже не так. Утром все изменится. Утром я приму антидот и забуду о том, что когда-то хотел его. Просто последнее желание перед забвением. Вздохнув, я закрываю дверь в комнату Джона и иду в свою спальню, чтобы встретить рассвет один на один с собой.