Двое

Ева Розалин – хороший сотрудник и таки идеальный в своей области специалист. Прагматичная, прямая, правильная. Понимающая. Исполнительная, к тому же… чтобы разбавить убойную просто концентрацию «пэ». А ум ее - как скальпель в руках хирурга: быстр, легок и заточен до блеска, от которого больно глазам. И гнойники десятилетней давности вскрывать удобно, и края воспоминаний ровнять сподручно, и от доброхотов отбиваться самое оно. Только – вот ведь проблема! – заточен скальпель этот сверху донизу, с рукоятью вместе, и потому по своим бьет с педантичностью ровно такой же, как по чужим… Ева работает в «Зигмунде» так давно, что сама забывает точные даты. Она наглаживает халат не просыпаясь, а инструктируя новичков, побаивается скатиться до ворчливого бормотания в спину. У нее широкий круг друзей и знакомых (впрочем, близких друзей можно пересчитать по пальцам одной руки) и, как у всех практикующих докторов, персональное кладбище – архив, подшивка работ, которые так волнительно перелистывать каким-нибудь тоскливым зимним вечером. Или ночью. Или утром, часа эдак в четыре. Напрочь сбитый режим дня – профессиональная болезнь организации «Зигмунд», насколько неприятная, настолько же нелечимая. Неудивительно, что на медосмотрах докторам приходится туго. Всем, кроме Розалин. Ибо, во-первых, медосмотры у нее свои, особые, а во-вторых, большую их часть она… бессовестно прогуливает. Срывается, выключая телефон, и сбегает в кафе - заказать чего-нибудь до невозможности калорийного. Или же день напролет сидит за вырвиглазно-яркими видеоиграми. Или за ночь убивает такое количество кофеина, что, по идее, не каждое сердце выдержит. После Еву, конечно, распекают и журят, но прощают. Прощают. И снова прощают, раз за разом – пока это возможно, пока есть связи, пока кто-то там, свыше, закрывает глаза на столь недостойное поведение одного из своих лучших докторов. А в остальном Ева ведет себя так же, как и все ветераны войн за Хорошие Воспоминания™. Только – вот еще, да - на задания ходит одна. В «Зигмунде» ценят три вещи: деньги, время и проверенных сотрудников. И потому одиночные выезды эти можно назвать поблажкой во имя большого дела… а не преступной халатностью по отношению к клиентам. То, о чем клиенты не знают, их беспокоить не должно. Радио в машине Розалин не затыкается никогда, а оборудование можно перенести за несколько подходов. На крайний случай, если уж руки не держат, а голова не варит, есть клиентская родня. Дожидаясь, когда же дражайший родственник отчалит в мир иной – непременно с улыбкой на лице – эти вечно ошиваются рядом. С мысли сбивают, и только. Ева давно перестала разглядывать своих пациентов – старики и старухи, чьи лица наводят на мысли о моченых яблоках, а постели пахнут… в общем, просто пахнут. Выслушивая «заказы», прямо или косвенно, клиентов она старается даже не касаться. Брезгливость тут не при чем, да и не держат в «Зигмунде» брезгливых. Дело, скорее, в волнении. Не касаться, не дергаться, не делать резких движений. Не выдавать себя, никак, ничем. Собирая волосы под шлем, доктор Розалин чувствует легкую головную боль. В первый момент перед глазами пляшут цифры кода – дурацкая шутка за авторством техотдела, не теряющая популярности лет уж двадцать как. Розалин терпит, ведь машине нужно время на генерацию: чтобы сложить из разноцветных точек четкую картинку, чтобы настроить кучу запахов и звуков. Пока нет их – нет и доктора. Технически. Тело немеет в пропахшей лекарствами комнате, а сама Ева подвешена где-то между ним и сознанием клиентки. В такие минуты она чувствует себя чем-то механическим и безумно уставшим: подстраиваясь под выверты чужого сознания, немудрено и тычков от носителя наполучать. Говорят, из-за этого остаются шрамы и шрамики, и рассудок начинает напоминать одеяло с заплатами… От слабости – минутной, наверняка – подгинаются колени, и Розалин бросает вперед, в дохловатого вида задний двор, куда еще недавно выводили пациентку. Но думать об этом Еве некогда: запнувшись, она стремительно просто падает на плиты. В реальной жизни доктор наверняка бы разбила оба колена. А так - нестрашно. Небольно. - Эй, полегче! – кто-то тут же подхватывает ее под локоть, тянет вверх, и вот Ева уже твердо стоит на ногах. Руку она отдергивает не задумываясь… жалеет об этом после. Уоттс, поджав губы, обиженно сопит, но глаза его смеются. Зараза. И не стареет ведь, не меняется. Карманы, как обычно, оттопырены – набиты до невозможности полезным хламом. Халат помят и в пятнах весь, на локтях протерт едва ли не до дыр. Да и сам Нил весь какой-то помятый и уставший, но вполне себе реальный. Живой. Теплый. Уже ради одного этого стоит выкручивать на полную автоматику, не отрубая тактильные ощущения. - Как можно быть настолько неуклюжей? - говорит Уоттс и хлопает напарницу по спине. Не до конца понимая почему, он позволяет себе чуть больше, чем раньше, и каждый раз радуется неполученным оплеухам. Наконец-то. - Давай сделаем это! - кривляется Уоттс, и лицо неприступной Розалин, которую побаивается даже большое начальство, сводит в подобии улыбки. На душе у Евы легко и спокойно, и ей, если честно, совсем не до клиентки, которая уже успела пару раз оглянуться и даже что-то заподозрить. Однако надо двигаться. Клиенты не вечные, время не резиновое. Нил шагает насвистывая и наверняка прокручивает в голове э… приветственную речь; Ева, пропустив друга вперед, как можно незаметнее трет виски. Ее больше не тянет касаться его так часто, как раньше - и якобы ненароком. Находиться рядом уже не страшно. Чувство вины за все происходящее почти исчезло. Разве что попасть в какой-нибудь учебник по психиатрии пока не хочется… а попадет ведь, обязательно попадет. Попадут, точнее. Когда все вскроется, когда у кого-нибудь из коллег сдадут нервы – попадут. Возможно, под их с Нилом случай даже выделят целый параграф – ну, как пример того, насколько вредны неформальные отношения на работе и почему докторам корпорации «Зигмунд» время от времени необходимо менять партнеров по выездам. А пока – черт с ним. В конце концов… все это просто чей-то сон. Может, ее, Евы, может, Уоттса, может, иссохшей от лет старухи, что вдруг решила написать судьбу с нуля. Бред умирающего мозга, не более. Никто не дает гарантии, что всего этого еще не случалось. Никто и никак не докажет, что все это – и наполненные работой будни, и одинокие вечера, и Нил, вышагивающий по правую руку – не побитая годами лента, которую разматывают очередные умельцы из «Зигмунда». Никто. И потому можно кутить, доставляя тем, незримым, лишние хлопоты. …Когда полжизни копаешься в чужих головах, могут – та-дам! - возникнуть проблемы со своей.

Dixi.