All the wrong places

      1. От его голоса соски Элли тут же становятся твердыми, словно от холода. Она не успевает даже вспомнить, как его зовут, а между ног у неё уже влажно, и в животе тянет, сосет под ложечкой. Она стоит за прилавком, а сердце бьется так быстро и шумно, будто барабан, к щекам приливает кровь, а ладони покрываются холодным липким потом. Элли чувствует, что находится будто на грани — сумасшествия и нормальности, сна и реальности, чувствует себя легкой, как перышко, податливой и готовой практически на все. Песня заканчивается, и диджей бодрым голосом возвещает, что следующей в плей-листе будет Голди Голд и её новый заводной хит про то, как именно нужно веселиться субботним вечером. А Элли так и не узнает, как же зовут её мучителя, голос которого сводит её с ума за четыре минуты семнадцать секунд. Элли ощущает себя шестнадцатилетней — скулы горят от румянца смущения, дыхание в груди сперло, в голове только ветер. Это чувство, как будто самый красивый парень в классе посмотрел на тебя так долго и соблазнительно, а ты, словно зверек, пойманный дальним светом фар, не можешь оторвать от него взгляда. Смесь дикого страха, тщеславия и желания. Беда в том, что Элли давно уже не шестнадцать. Её комната не завешана постерами симпатичных участников бойз-бэндов и героев мелодрам. Она живет в кондо, в крошечной квартирке с видом на унылый грязный задний двор. На её стенах висят картины лучшей жизни — белые песчаные пляжи Гаваев, побережье Австралии, где серфингисты рассекают зеленый гребень волны доской надвое, французская ривьера, улицы которой заполнены модными утонченными дамами в широкополых шляпках. Нигде из этих мест Элли не была, но ей так хочется. Сидя с чашкой чая на кухне в вечерней мгле, она разглядывает глянцевые постеры, силится запомнить каждую деталь, чтобы ничего не упустить, когда ей, наконец-то, удастся увидеть пляж и волны воочию. Тем вечером Элли не задерживается в пекарне. Ровно в семь она уже спешит домой. Ей очень нужно войти в Интернет и разыскать ту самую песню, снова услышать тот самый голос. До дрожи в коленях, до того, что ладони чешатся и зудят. Элли вбегает в квартиру опрометью, захлопывает за собой дверь, бросает ключи на тумбочку и прямо так, не раздеваясь, в уличной обуви и намотанном на горло шарфе садится за ноутбук. Она не знает, как ей разыскать таинственного исполнителя, но пальцы сами порхают по клавиатуре. Поддавшись внезапному порыву, Элли заходит на первый попавшийся веб-сайт, посвященный рок-музыке. Страница загружается, и Элли замирает. Её дыхание за секунду сбивается так, словно она пробежала спринт, а ладони потеют, становятся влажными и липкими. Из включенных колонок льется та самая песня, а сексуальный голос с хрипотцой выводит: «Не плачь, детка, я все ещё люблю тебя» «Не плачь, детка, сегодня ночью, только не плачь». «Неужели ты не видишь, детка, что над нами райское облако,» «И поэтому, детка, ты только не плачь» Элли всхлипывает так громко и так безнадежно, что кажется, будто сердце пробьет грудную клетку и вырвется из-за грудины. Таинственный вокалист все повторяет и повторяет, что плакать не нужно, что для этого нет причин, но Элли уже не может остановиться. Слезы катятся по её лицу, оставляя на нем грязные следы от туши и помады. Элли с трудом прокручивает страницу до самого низа. Ей нужно узнать, кто вывернул её душу наизнанку, кто заставил её плакать, не помня себя, страдать и сопереживать герою неизвестной песни, словно он её лучший друг. Элли натыкается на статью и фото исполнителя так внезапно, что чуть не захлопывает крышку ноутбука. Она представляла его совсем другим, может, чуточку моложе, а может, выражение глаз должно было быть немного мягче. Его зовут Джоуи Стар. Ему тридцать три года, его первый и единственный альбом взрезал спертый воздух, словно свежая струя ветра, покорил все чарты и стал трижды платиновым, разбив сердца сотням девчонок по всему свету. Элли смотрит на Джоуи Стара и не может оторвать взгляда. Хоть он и не такой, каким она его себе представляла, он удивительно красив. У него темные длинные волосы. Всклокоченные, вьющиеся. У него усталые, но удивительно синие и чистые глаза. У него много-много татуировок, цветными лентами уходящих под ворот расстегнутой до середины груди рубашки. Его губа и нос проколоты, а ногти покрыты сбитым черным лаком. Он — сексуальная фантазия, опасная игра, он — тот, кого мать Элли ни за что не пустила бы к себе на порог, а сама Элли всегда побаивалась. Он — тот, от кого не стоит ждать добра. Элли глядит на Джоуи Стара восхищенно, напугано, с придыханием. Она понимает, что безумно, до одури, до сгрызенных ногтей и искусанных губ влюблена в него. И самое смешное, что все по-настоящему. Джоуи Стар, несуществующий образ из разгоряченной фантазии, хитрый рок-божок со страниц глянцевого журнала, недосягаемый и далекий, разбил сердце Элли за один короткий миг, за четыре минуты и семнадцать секунд, сделал то, чего не смог ни один мужчина на всем белом свете, — заставил её плакать и жалеть себя, чувствовать себя несчастной и счастливой в одно и то же время. 2. Голди просыпается медленно, дрейфует на волнах полусна — полуяви. Она с чувством потягивается, распрямляет затекшую спину, садится в постели. За окном — скучная серая хмарь, часы тикают на прикроватном столике, отсчитывая минуты. Половина девятого. Голди так рано не просыпается, если, конечно, не нужно заниматься делами. Но сегодня все наперекосяк, все не так, как нужно. Сегодня у неё с утра мигрень, а во рту так сухо, словно с похмелья. Беда только в том, что Голди не пила. Голди спускает обнаженные ноги на толстый персидский ковер, сидит, сгорбившись, пару минут, а потом все-таки встает и надевает халат. Всё вокруг такое незнакомое, пугающее и чужое — белые кресла и пушистый ковер, мятые простыни и огромный плоский экран телевизора. И тогда в ещё не проснувшийся мозг приходит осознание — Голди в отеле. Женщина бросает взгляд на постель и замирает. Среди шелковых простыней и подушек лежит спящий мужчина. Сердце теплеет — это Джоуи. Голди улыбается, а курить даже совсем не хочется. Воспоминания приходят так мучительно медленно, но от них радостно. Джоуи прилетел вчера из Аргентины, нагрянул на съемку нового клипа Голди, чуть не задушил её в объятиях. А Голди висла на его шее, царапая кожу длинными алыми ногтями. Она и не знала, что умеет скучать вот так, умеет целовать так крепко и честно. Голди познакомилась с Джоуи на одной из шумных и разухабистых вечеринок. И это было незабываемо, словно разряд молнии, заряд шрапнели в самое сердце, чтобы кусочки снаряда разнесло кровью по венам, чтобы было больно дышать и невозможно отвести глаза. Его взгляд — чуть усталый, пытливый, мудрый заставлял Голди теряться, дрожать от страсти и вожделения, смущаться, словно маленькая девочка. Смешно, тем вечером соблазнительница сама оказалась соблазненной. Когда Джоуи прижал Голди к стене в полутемном коридоре особняка, впился губами в её губы, оставляя синяки, засосы, она была рада, так счастлива, что сама закинула ноги ему на пояс, предоставляя доступ к тому, о чем многие могли только мечтать. Голди всегда была золотой девочкой, недоступной, шикарной. Той, которую желали, но не могли получить. Голди не знает точно, что именно побудило её оставить Джоуи Стару свой телефон — то ли она выпила слишком много вина, то ли секс был действительно хорош. Через две недели он позвонил из Мехико. В трубке слышался гул толпы, смех и скандирование. Через два часа Голди уже сидела на самолете, а через четыре — слушала концерт Джоуи Стара в самом первом ряду, в «Даймонде». Голди толком не могла объяснить, чем же её так привлекал Стар. В нем не было ничего из того, что Голди признавала привлекательным в мужчинах — ни изысканности, ни галантности, ни музыкальности. Он был полностью хаотичным, диким и непредсказуемым, пьянчугой и дебоширом, звездным отблеском семидесятых. Но что-то в Джоуи манило Голди со страшной силой, словно он был ей дорог, словно он знал о ней то, чего она сама о себе не знала. С тех пор они были неразлучны, пресса даже называла их сиамскими близнецами. Все свободное время от переездов, съемок клипов и выступлений в телепередачах Голди Голд проводила с Джоуи Старом, пыталась залезть ему под кожу как можно глубже, не отпускать от себя ни на миллиметр. Доброхоты поговаривали о скорой свадьбе. Голди сильно сомневалась в таком исходе их отношений. Но продлить агонию она желала всем сердцем — ведь за год искрометных, диких отношений с ним, поездок по всему свету и шумных вечеринок Голди успела понять, что Джоуи — часть её сердца. Может, любовь будет слишком громким словом. Или страшным, кто знает? Но что Голди знала совершенно точно — так это то, что терять Джоуи Стара она не намерена. Джоуи ворочается в постели, стонет и открывает глаза. Взгляд его расфокусированный, осоловелый. Он поднимается на локтях, садится в постели и закуривает. - Доброе, - прочистив горло, говорит он, глядя на Голди. - И тебе, - улыбается Голди, засовывая в рот мятную конфетку. Она сидит с ногами в кресле и просто смотрит на Джоуи, изучает гриву спутанных темных кудряшек, подернутые дымкой сна синие глаза и ямку на заросшем щетиной подбородке. - Как ты сегодня? - спрашивает Джоуи, глубоко затягиваясь сигаретой. - Голова болит, - сетует женщина, сжимая пальцами виски. - А вроде и не пили вчера, - потягивается мужчина, тушит окурок в пепельнице и встает с постели. Пока он подходит к ней, в чем мать родила, Голди в который раз отстраненно замечает, насколько же он красив, по-звериному, такой чарующей дикой красотой, когда боишься дотронуться, спугнуть или быть разорванной на части. Джоуи подходит совсем близко, садится на поручень кресла и обнимает Голди за плечи, смешно ерошит её золотистые длинные волосы. Голди улыбается, хмыкает. Она ожидала другого. - Все никак не пойму, с какой ты планеты, - говорит она, пытаясь вырваться из хватки Джоуи. - С Юпитера, говорил же много раз, - ухмыляется Стар. - Да о чем это я? Память ведь у тебя девичья, - смеется Джоуи и целует Голди в макушку. Иногда ей кажется, что есть что-то неправильное в их отношениях. Словно, если бы они не спали вместе, то были бы счастливее, чуточку честнее друг к другу. В тот момент, когда его губы касаются её волос, ей хочется обнять его и больше никогда не отпускать от себя. Не целовать, влажно и долго, а обнимать, гладить по щеке. Конечно же, это ощущение пропадает, как только губы Джоуи перемещаются на шею Голди, а его прохладные пальцы заползают под её халат. Голди закрывает глаза — как бы то ни было, с Джоуи всегда хорошо. Иногда она думает, что они — родственные души. 3. Брэнди не уверена, что готова подписать заявление. Она сидит над ним несколько часов, но не в силах поставить подпись под этими жесткими и такими ненужными словами. «Непримиримые противоречия» - отвратительная отмазка. Она и была бы рада списать все на свою великую любовь, избавиться от терзающих её душу сомнений. Но это так трудно. Джон — хороший человек. Когда Брэнди выходила за него замуж, она однозначно могла сказать, что любит его, без неловких пауз, не задумываясь, на одном дыхании. А прошло ведь каких-то семь лет. И вот все изменилось. Брэнди не знает, как и когда, но Джон перестал быть для неё тем единственным, она перестала видеть в его глазах своё отражение. Это больно. Брэнди откладывает заявление о разводе, выкуривает подряд две сигареты, успокаивается. Она ненавидит себя за бездействие, но не может ничего с собой поделать. Это маленькая слабость — продлить агонию рядом с Джоном, еще немного поиграть в игру под названием «все хорошо». А ведь и правда когда-то было. Может, когда Джон был просто Джоном, а не большим начальником, недосягаемым и холодным, а она сама была просто Брэнди, не дамой полусвета в жемчугах и мехах. Это время прошло очень давно. Брэнди уже и не помнит, когда именно её воля подломилась, когда золоченые прутья её клетки стали резать ей крылья. Джон — щедрый человек. Он дал ей все то, о чем она мечтала. Большой дом с эркерами и мансардой. Быструю машину, красную, под цвет её ногтей. Он даже подарил бы ей ребенка, если бы она захотела. Но Брэнди было этого мало. Сама она не знает, почему. Так мало, что пришлось завести любовника. Его зовут Зелл, у него нет ничего. Он беден, как церковная крыса, но Брэнди отчего-то любит его. С ним ей спокойно и радостно, с ним ей кажется, что ей не нужно все золото мира, лишь бы быть с ним рядом. Они встречаются в дешевых мотелях, только днем, пока Джон в офисе, целуются так быстро и жадно, словно дети, укравшие конфет. Зелл врезается в тело Брэнди яростно и требовательно, пытаясь закрепить своё право на неё, отобрать его у мужа. И Брэнди втайне даже счастлива — ей нужно знать, что Зелл пойдет на многое, чтобы завоевать её, заставить поставить росчерк подписи под словами «Непримиримые противоречия». Джон — добрый человек. Он терпит выходки Брэнди, её дурной нрав, перемены настроения. Сидит напротив за длинным обеденным столом, смотрит на неё своими узкими серыми глазами и качает головой. Не просит ничего — ни любви, ни ласки, ни страсти. Позволяет Брэнди самой решить, что же ей нужно. А Брэнди выходит из придорожного мотеля, садится в свой шикарный Мерседес, и ощущение единения с Зеллом пропадает. Нет, ей не жалко дорогих колец, бриллиантами сверкающих на её пальцах, не жалко дома с эркерами и мансардой. Ей страшно не справиться, ведь она ничего не умеет больше в жизни, кроме как быть женой Джона Райта. А ещё она боится, что чувства к Зеллу лишь иллюзия, выкрутасы богатой дамочки за рулем Мерседеса. Что стоит ей потерять Джона, как она тут же пожалеет. Ведь, как говорят, что имеем — не храним, потерявши — плачем. В холле хлопает входная дверь, Брэнди спешно прячет не подписанное заявление о разводе в ящик стола, сует ноги в туфли на высокой шпильке и возникает на верхней площадке лестницы. Джон разговаривает с кем-то по телефону. Спокойно, размеренно, но в голосе его Брэнди чувствует металл. - Я сказал, что будет Голди Голд, значит, будет, - заканчивает Джон препирательства с незримым собеседником. - Инвесторы желают, чтобы именно она развлекала гостей. Так что, будь добр, договорись с менеджментом Голд. Не имеет значения. Любой гонорар нас устроит. Если эта сделка сорвется, мы потеряем гораздо больше. Завтра я жду Голд в своем кабинете в любое удобное ей время. Остальное — за тобой. Джон прекращает разговор, устало поводит плечами, пытаясь сбросить с себя груз ответственности и усталости. Брэнди очень хорошо знает этот жест — такой закрытый и в то же время так много говорящий о её муже. - Привет, родной, - прочистив горло, говорит Брэнди и спускается в холл, на своих ужасно высоких шпильках, со своим ужасно гордым видом. Джон смотрит на неё устало, отчужденно, но все равно с толикой доверия и любви. Брэнди знает, что, как бы он ни хотел, он не сможет вытравить из своего сердца чувств к ней. Неважно, что это уже не любовь. Что-то большее все равно останется. Поэтому она и называет его «родным». Ведь, несмотря на все то, что произошло между ними, это правда. - Здравствуй, Брэнди, - отвечает Джон. Он целует её в щеку — из вежливости, из уважения. Джон никогда не сделает ничего такого, чтобы Брэнди почувствовала себя неуютно, нежеланно. - Как прошел твой день? - спрашивает женщина. Ей, по большому счету, неинтересно, но это ритуал. Маленькая ежедневная смерть — спрашивать, как у него дела, и получать всегда неизменный ответ. - Отлично. Чем занималась ты? - Как и всегда, - врет Брэнди, - ничем. - На самом деле она раздумывала над самым важным решением в своей жизни — что же ей делать дальше, умирать в своей золоченой, но такой надежной и знакомой клетке или упасть навстречу неизведанному, но любимому ничто. Джон лишь пожимает плечами. Он понимает, что между ними пролегла пропасть, что ничего уже спасти нельзя, но и разрушать хрупкий порядок мироздания он не будет. Это его выбор — оставаться спокойным, холодным, ждать, когда судьба настигнет его сама. И отчего-то Брэнди уверена, что ждать осталось не так уж и долго. Она не знает наверняка, но что-то в её сердце неприятно колет, что-то пугающе вспыхивает в её сознании. Быть может, память? О том, каким Джон может быть на самом деле. - Ужинать не буду, - бросает мужчина, направляясь в кабинет. - И, Брэнди, в пятницу будет большой прием. Составишь мне компанию? Джон не оборачивается, но Брэнди понимает, что он все-таки ожидает её ответа. - Конечно, - легко соглашается она. Это ещё один шаг назад, ещё одна маленькая слабость, но она позволит её себе и Джону. Так и быть. 4. Лана не знает, как её занесло в корпорацию «Райт и Вудбери». Конечно, все можно списать на необходимость платить по счетам. Её обучение требует много денег, у родителей Ланы столько нет. Поэтому она устроилась на подработку в «Райт и Вудбери». Компания серьезная, напрямую связана с медициной, инновационными разработками. Хороший опыт, хорошие деньги. Но Лана чувствует себя здесь неуютно. Она не знает, почему. Порой ей кажется, что из-за Джона Райта. Она видела этого человека всего один раз в жизни, но его взгляд оставил в её душе неизгладимый след. Тяжелый взгляд, знающий, а ещё усталый и печальный. Когда новых сотрудников представляли боссам, тогда Лане и удалось познакомиться с Джоном Райтом. Неприятное знакомство. Хуже могло быть только знакомство со вторым боссом — Аденом Вудбери. На самом деле, он не был партнером компании, всего лишь внуком настоящего совладельца. Но и этого уже хватило. Аден был молод, красив и до одури богат. Он пользовался всеми тремя преимуществами на всю катушку. Нельзя сказать, что он был плохим специалистом в своей области — управлял он компанией отлично, за что, очевидно, Джон Райт и прощал ему капризы и ветреность. Мерзким в этой ситуации было то, что Аден привязался к Лане хвостом — контролировал её работу «от» и «до», хотя она и была всего навсего секретаршей на ресепшн, ничем не приметной серой мышкой, желавшей когда-нибудь стать дипломированным врачом. Но что-то в Лане, видимо, привлекло Адена. Может, её неприступность — вечный отказ выпить вместе кофе или неприязнь к его маленьким знакам внимания, его совсем не дружескому похлопыванию по плечу. Точно Лана сказать не могла, но и сдаваться его напору в угоду собственному спокойствию была не намерена. Лана ненавидела такой тип мужчин, к которому принадлежал Аден, - лощеных, самовлюбленных, самоуверенных всезнаек. Положение и внешность достались Вудбери при рождении, он не сделал ничего, чтобы заслужить хоть каплю своей удачи и великолепия. За что же было его уважать? Лана ценила в людях целеустремленность, трудолюбие, честность. Всего этого Адену не доставало. Все в жизни давалось ему легко. Лана же, наоборот, привыкла добиваться всего сама. Поэтому ничего общего между собой и Вудбери она не видела. В тот вечер Лана перебирает скопившиеся за недельное отсутствие бумаги. Она болела, но её работу, видно, за неё никто делать не собирался. Лана сидит за компьютером, судорожно пытаясь решить, что же важнее — ответить на все письма и приглашения, поступившие в офис «Райт и Вудбери» за неделю, или все-таки решить текущие вопросы, когда в холле возникает, как чертик из коробки, Аден. Он улыбается, беседуя с кем-то по телефону, зажатому между ухом и плечом, а в его руках шатко держатся два стакана с кофе из «Старбакс». Лана даже не сомневается, кому именно он принес вторую чашку. Она морщится, прячась за монитором компьютера, но в открытую выразить неудовольствие не смеет. Как ни крути, Аден - босс. Не стоит кликать беду, если этого можно избежать, приложив минимальные усилия. Аден заканчивает разговор, ловко перехватывает телефон в полете и засовывает его в карман брюк. Все это — пытаясь удержать два бумажных стакана с горячим кофе в руках. Подойдя к стойке ресепшн, Аден удовлетворенно ставит оба стакана рядом с Ланой и как ни в чем не бывало говорит: - Выбирай — с молочной пенкой или черный с двумя кусочками сахара. Вот так просто. Без «добрый день» и «ты сегодня обворожительна». Аден ведь так любит лесть, несправедливо считая, что и другие должны таять от неё. Лана мнется. Она, и правда, любит капучино. И откуда он только узнал? Или она настолько предсказуема? - С пенкой, - наконец, цедит она, не отрываясь от монитора, стараясь сделать самый занятой вид на свете. Все-таки она на работе, да и флиртовать с Аденом совсем не намерена. - Отлично, беру черный, - снова улыбается Аден. Ничего больше не говорит, ухмыляется широко, словно чеширский кот, проходит мимо и даже не кладет руку на её плечо. Лана в смятении больше, чем обычно. То ли младший Вудбери встал не с той ноги, то ли это Лана напридумывала себе что-то. Или, может, он подсыпал ей в чашку секретную таблетку, чтобы она быстрее растаяла — например, афродизиак какой-нибудь? Лана осторожно берет стакан, снимает крышку и принюхивается. Кофе как кофе. Да только не совсем так — на кап-холдере красуется всего одно слово, выведенное мальчишеским кривоватым почерком Адена: «Друзья?» И смайлик. Лана завороженно смотрит на стакан, словно он — произведение искусства и даже не слышит, как кто-то подходит на ресепшн, зовет её. Она словно в трансе. Ведь не мог же Аден Вудбери — первый любитель погоняться за юбками всех сортов - вдруг стать таким милым? - Мисс! - требовательный голос выводит её из оцепенения. Лана вскидывает взгляд на посетителя и тут же замирает, теряет дар речи. Перед ней сама Голди Голд, поп-звезда, мечта всех мальчишек от тринадцати и до бесконечности. Её глаза скрыты стеклами темных очков, но Лана узнает её безошибочно. Её пышные золотые волосы, сочную красную помаду на губах — фирменный знак, ногти с кричащим алым лаком. - Да-а, я Вас слу-ушаю, - прочистив горло, говорит Лана, а голос у самой дрожит. Нет, она вовсе не фанатка Голди Голд, её музыка, по большому счету, скучна и уныла — так, развлечение для восторженных школьниц. Но есть в Голди что-то манящее, такое опасное и притягательное, словно в змее, затаившейся в высокой траве. - Я пришла к Джону Райту, - говорит Голди Голд, а у самой голос с хрипотцой, сексуальный. Лане такого никогда не иметь. Но и длинные сигареты ей тоже не курить, оставляя на фильтре красноватый след от помады. - Сейчас, - оправившись от шока, говорит Лана и молниеносно набирает внутренний номер секретарши Райта. Пока она ждет ответа, она безбожно пялится на двух огромных телохранителей за спиной Голди, невозмутимых, похожих на скалы в море. - Эверли, тут к мистеру Райту мисс Голд. Да-да, конечно, сейчас впущу. - Тридцать первый этаж, - говорит Лана, выдавая Голди пропуск. Женщина одаривает словно обездвиженную Лану жизнерадостной улыбкой и идет по направлению к лифтам. А Лане только и остается, что смотреть, как её белая норковая шуба, приспущенная до локтей, волочится по полу. 5. Элли не может ни есть, ни спать. Ей самой кажется своё увлечение Джоуи Старом каким-то помешательством, разыгравшимся подростковым комплексом неполноценности. Но она не может ничего с собой поделать — заслушивает альбом Стара до дыр, находит все демо-записи, заводит отдельную папку для новостей о кумире. И дело не только в том, что Джоу прекрасен, дело ведь ещё в музыке. Всегда было дело только в ней. Когда Элли было шестнадцать, в её жизни было много такого, из-за чего хотелось кричать. Спасала музыка. Нет, совсем не такая, как у Джоуи Стара, не рваная, нежная, не тяжелая, легкая и светлая, не бескомпромиссная, дарящая надежду. Видимо, сейчас настал тот самый период, который проходят все бунтующие девчонки — увлечение роком. Немного поздно, как и ветрянка, которой Элли переболела в восемнадцать лет. Когда Элли узнает, что Джоуи Стар встречается с поп-звездой Голди Голд, что-то в её сердце ухает вниз, разбивается на тысячу осколков, так, что и не собрать. Она чувствует себя отчего-то преданной. Чувствует, что в её личную сказку вторгся наглый захватчик. Элли не помогает ничто, она печальна и подавлена, словно её бросил самый лучший мужчина в мире. Дело и в этом тоже, в мужчине. Не только музыка привлекла Элли в Старе, как хотелось бы думать. Ещё — его синие глаза. Зелл, друг детства Элли, приходит в пекарню каждый день, старается подбодрить. Только ему Элли смогла рассказать, в какую ситуацию попала, влюбилась в рок-музыканта, как дурочка, как девчонка, на губах которой молоко не обсохло, а юношеские прыщи так и не сошли. Зелл подсмеивается над ней, но по-доброму. Он — славный малый, тот, которого мать Элли с удовольствием пустила бы на порог. Но только не срослось. Зелл слишком не от мира сего для Элли, слишком чудаковатый, слишком Зелл. Тем утром он приходит к Элли несчастным и подавленным. Взгляд Зелла не отрывается от пола, он рассматривает трещины и шероховатости так, будто в них есть что-то поистине интересное. - Эй, что стряслось? - на автомате спрашивает Элли. Она думает о своем, но настроение Зелла чувствует хорошо всегда. Особенно остро с тех пор, как у друга завелась тайная пассия. Высокого полета птица, судя по всему. Зелл молчит, садится за столик в самом углу, так ничего и не сказав, потягивает остывающий кофе, продолжает рассматривать трещины на полу. Элли вздыхает, снимает передник и садится напротив. В этот раз они с Зеллом в одной лодке — несчастных влюбленных. - Ну, брат, что ты киснешь? - пытается подбодрить Элли. Выходит плохо, но у неё нет иных слов для Зелла. Только искусственная радость, улыбка, растянутая на губах до ушей, хоть все чертовски плохо. - Она сказала, что ей нужно подумать, - цедит Зелл сквозь стиснутые зубы. И это как приговор — как излюбленная фраза «давай быть друзьями». Элли слышала её много раз, но в ней нет ничего и близкого к настоящей дружбе. - Мне жаль, - искренне произносит Элли, стискивая руку Зелла в своей непропорционально большой натруженной ладони. Зелл встряхивается, словно пес, попавший в воду, смотрит на Элли, в его глазах совсем немного печали — все больше озабоченности. - Как ты? Психоз все ещё не прошел? - спрашивает он насмешливо, но Элли знает наверняка, что это только бравада, что ему нужно смеяться через силу, чтобы оставаться в себе. - Он только нарастает, - устало положив руки на колени, отвечает Элли. Это правда. С тех пор, как она узнала, что у Джоуи Стара есть любовница, ей не просто не по себе, она чувствует, что её жизнь разбита, и так тяжело держаться, до слез. Это глупо и патетично, но ничего лучшего Элли из себя выжать не может. Лишь жалость к самой себе. - Ты должна признать, что до Стара тебе не добраться. Куда там? - уверенно говорит Зелл. Это тоже утешение, но от него, само собой, не легче. Хоть правда всегда лучше лжи. - Ты выпекаешь булочки в маленькой пекарне, а он — звезда мирового масштаба. Между вами ведь нет ничего общего. Элли снова вздыхает. Зелл — голос разума, но внутри все равно что-то сжимается, туго, как пружина. Отчего-то Элли не хочет верить в эти жестокие, правдивые слова. В груди живет глупая сумасшедшая надежда, что все по-настоящему, что слова «Не плачь, детка» не просто так, они были спеты для неё одной. - Ты прав, с Голди Голд тягаться невозможно. Она — само совершенство и гораздо больше подходит Джоуи, чем я. Но неужели у тебя никогда не было ощущения, что, пусть странно и глупо, но правильно — только так? - спрашивает Элли. Она не ждет от Зелла признаний, даже откровенности не ждет, а он неожиданно отвечает: - Я так думаю про Брэнди каждый день. Неправильно, что она с другим, неправильно, что ей надо подумать. Самое правильное, чтобы она была здесь и сейчас — в моих руках навсегда. Элли замирает. Она впервые слышит имя таинственной возлюбленной Зелла. Брэнди. Наверное, от Бренды. Впервые слышит, почему же на самом деле Брэнди нужно подумать — у неё уже есть мужчина и, наверное, куда богаче её друга. Ведь Зелл бродяга, ни кола, ни двора. Только идеи и безумные проекты. Три года монахом в Тибете, два — фотографом в Индонезии, ещё год — армии, а в сухом остатке — ни дома, ни семьи. Очевидно, Брэнди ищет совсем другие пределы. Но Элли всего этого не говорит, вместо правды она говорит то, что чувствует: - Видишь, правильно не всегда значит так, как есть. - Как же нам это исправить? - спрашивает Зелл и сам знает, что ответа на вопрос не получит. Все слишком сложно. И в его голове, и в голове Элли. Если бы они были простыми, непритязательными людьми, то смогли бы удержаться от соблазна, смогли бы не думать о звездах, довольствуясь лишь твердой землей под ногами. Но Элли сделана не из такого материала, как и он сам. Мечтатели. - Не знаю, - пожимает плечами Элли. - На самом деле, мне некогда об этом думать. В пятницу в «Райт и Вудбери» большой прием. И, знаешь что? Мне заказали тринадцать тортов по этому случаю. Нет времени витать в облаках, как бы мне не хотелось быть там вместе с Джоуи Старом. Зелл улыбается. Все к лучшему. Пусть Элли займется работой, пусть не думает о несбыточном. Может, и он сам последует её примеру. 6. Голди сидит в кресле напротив Джона Райта и слушает его болтовню. Ей неинтересно. Привлекает её нечто совсем иное. Джон — вот, что достойно внимания. Высокий, скуластый, похожий на древнего бога с гравюр западно-европейских художников. Викинг. Одного взгляда на него было достаточно Голди, чтобы понять, что что-то не так. Ах да, кольцо на безымянном пальце. Даже странно, что такой человек женат. Такой человек должен управлять империями, стирать по одному своему слову миры в прах. Собственные мысли пугают Голди. Они какие-то не такие, чужие, нездешние. - Я хочу, - подчеркивает Райт ровно, но сердце Голди пропускает удар. Эта сила, эта уверенность пугают её и притягивают, - чтобы Вы выступили в пятницу на вечере в «Райт и Вудбери». Гонорар будет щедрым, как того и следует ожидать. Голди хмурится. В этом мире всегда все из-за денег. Почти все. Джоуи с ней не из-за денег. Она точно знает. - Зачем мне это? - спрашивает Голди, прикуривая тонкую сигарету. Взгляд её насмешлив, если бы только Джон Райт мог видеть его за стеклами темных очков. Джон смотрит на неё испытующе, внимательно. Кажется, что он размышляет перед финальным броском, думает, стоит ли добивать свою жертву. - Деньги, мисс Голд, большие деньги, - отвечает он, наконец, - или Ваша фамилия — лишь обман? Голди смеется. Её фамилия образована от её имени, не больше. Она не имеет ровным счетом никакого отношения к деньгам или власти. Это все золото в её волосах. - У меня много денег, мистер Райт. Так много, что я могла бы купить Вашу компанию и не обеднеть. - Уверены? - прищуривает серые глаза Райт. И Голди внезапно понимает, что не могла бы. До этой секунды она и не представляла себе, с каким именно человеком играет. Но это уже неважно. Она сделала свой ход, отступать бесполезно. Такие люди, как Джон Райт, не признают поражения. - Так или иначе, у меня концерт в Марселе в пятницу, - говорит Голди уверенно, избегая спора на тему денег. Она не выиграет его. Как в детстве. - Отмените, - бросает Джон, - вечер в «Райт и Вудбери» принесет Вам гораздо больше. Голди улыбается. Знает, что неприятно, но ничего не может поделать. Каков хитрец. Только сейчас Голди замечает, что Джон имеет ввиду не столько Вудбери, сколько Райта. И это заставляет Голди давиться от смеха, от клокочущего хохота в груди. Как же она раньше не догадалась, чего именно хочет от неё Райт? По его внезапно возросшему интересу, по его вкрадчивому, вежливому поведению? Как только она зашла в его кабинет, обстановка неуловимым образом изменилась. Кольцо осталось на пальце, но истинные намерения стали совсем другими. Это охота, - понимает Голди. Он вышел на охоту на неё. Только вот Голди не умеет быть жертвой. Она и сама неплохой стрелок. Это даже интересно, кто из них окажется лучше. Вызов будоражит кровь Голди. У неё слишком давно не было подобного. С Джоуи все не так — она понимает его слишком хорошо. Словно он — Курт, а она — Кортни. Нет, лучше не так. У тех все плохо закончилось. Майкл и Кайли. Черт, и у них все безрадостно. Голди не может навскидку припомнить пару, у которой все сложилось гладко, а потому сдается. Так или иначе она собирается принять вызов Райта. Просто чтобы доказать себе, что любопытство не губит кошек. - Хорошо, мистер Райт, - говорит она, - я отменю концерт в Марселе. Я даже выступлю на Вашем вечере. И за свою щедрость, за свою небывалую доброту и сговорчивость я попрошу немного. Сто тысяч и покрытие всех неустоек за отмену выступления в Марселе. Райт размышляет. Это наглое предложение, бескомпромиссное, но Голди знает, что он согласится. Она нужна ему по многим причинам — из-за партнеров и договоренностей с инвесторами, а ещё потому что она одна такая — достойная его жертва. Это будет очень и очень интересное противостояние. - Я согласен, - улыбается Джон Райт. Нет, не так, скалится. Голди тоже улыбается, приспускает темные очки на кончик носа и подает ему руку. Джон берет её ладонь, подносит к губам и целует кончики пальцев. Голди в смятении, сердце Голди пропускает удар. Это так знакомо, что и не вспомнить. Голди Голд отнимает ладонь и запихивает её в карман шубы. Ей хочется сохранить тепло, ускользающее с её пальцев как можно дольше. 7. Брэнди встречается с Зеллом на этот раз в кофейне. Она не хочет говорить, хочет всеми силами отложить разговор об отношениях, но знает, что должна переступить через себя, должна разрешить Зеллу выговориться, чтобы не потерять его навсегда. Она не может позволить себе такой роскоши. Зелл значит для неё слишком много, чтобы поступаться его чувствами. И хотя Брэнди собственное спокойствие дороже, она делает усилие. В «Старбакс» много народу. Хочется курить, но Брэнди знает, что нельзя. И не потому, что запрещено, всегда можно выйти на улицу, а потому, что Зелл не любит, когда она курит. Брэнди пьет крепкий эспрессо, наблюдает за толпой народа на кассе. Хрупкая подстриженная под мальчика девочка пытается ухватить два бумажных стакана одной рукой. Выходит плохо, но она не оставляет попыток. Птичка, совсем ещё молоденькая. Зелл входит в кофейню — взлохмаченный, в своем старом пальто, улыбчивый. Сердце Брэнди пропускает пару ударов. Он красив, конечно, но совсем не так, как Джон. В нем нет лоска, нет ухоженности взрослого мужчины, степенности. Он совсем ещё мальчишка, хоть скоро ему исполнится тридцать. И ни грамма спеси, ни одной морщины на лбу. Так не похож на Джона, что Брэнди иногда думает, а почему она вообще вышла замуж за Райта? Зелл плюхается на стул напротив Брэнди, смотрит, улыбается. Брэнди хочется его поцеловать, прижать к себе, она тянется через стол и впивается в его губы, быстро, но страстно. Зелл отвечает. На секунду Брэнди теряет ощущение реальности. В чувства её приводит грохот и визг на кассе. Брэнди оборачивается на шум — девчонка с двумя стаканами все-таки не справилась, уронила свой утренний кофе, а теперь растерянно и чуть не плача пытается вытереть салфетками коричневые потеки на светлой юбке. Брэнди снова поворачивается к Зеллу. Он уже не улыбается. Взгляд его по-прежнему добрый и нежный, но улыбка пропала с лица, будто её и не было там никогда. - Ты хотела поговорить, - отрывисто произносит Зелл, вертя в руках брелок от ключей. Хеллоу Китти. В этом весь Зелл. Мальчишка. - Да, - начинает Брэнди, но слова застревают в горле. Она молчит, силится не закричать от беспомощности. - Мне нужно ещё немного твоего терпения. Нужно, чтобы ты подождал ещё чуть-чуть. Зелл вздыхает. Засовывает брелок от ключей в карман. Брэнди не уверена, что он согласится, не уверена, что правильно выразилась. Она ни в чем сейчас не уверена, а потому добавляет, надтреснуто и жалко: - Я прожила с ним семь лет, пойми, это не один день. Я не люблю его больше, но что-то в моем сердце к нему осталось. Дай мне набраться сил, чтобы разорвать то, что есть между нами. Побудь всего пару дней моим другом, а не любимым. Зелл молчит. Обдумывает её слова, взвешивает. Брэнди это видит и не давит больше — не берет за руку, не целует в губы, не шепчет слов любви. Зеллу сейчас это не нужно. Может, только немного смелости. Чтобы позволить ей держать своё сердце на ладони. - Хорошо, - наконец глухо произносит он. - Только, ты знаешь, моё терпение на исходе. Я не могу тебе предложить то, чем обладает твой муж, но у меня ведь тоже есть гордость. Я тоже человек. И я хочу быть счастливым. С тобой или без тебя. - Я понимаю, - мягко прерывает его Брэнди, все-таки накрывает его ладонь своей. - И я хочу быть с тобой. Я обещаю тебе, что к выходным подпишу все бумаги на развод. В пятницу в «Райт и Вудбери» будет большой вечер. Позволь мне провести его в последний раз с Джоном, позволь объяснить ему все. Зелл не хочет соглашаться больше на компромиссы, не хочет конформизма. Его сердце и так дырявое со всех сторон. Но он кивает головой. С трудом, но он понимает, каково Брэнди. Семь лет — это целая жизнь, разрыв — это маленькая смерть. Он и хотел бы ненавидеть Джона Райта, но не может. Ведь это он — не тот парень, чужой, захватчик, а Джон обладает Брэнди по закону. Джон посвятил ей свою молодость, как и сам Зелл отдал ей своё сердце. Это дорогого стоит. Если бы Зелл наперед знал, чем обернутся для него отношения с Брэнди, он бы вряд ли подошел к ней на заправке. Или, может, все равно подошел бы? 8. Лана стоит в женском туалете и пытается оттереть потеки кофе с юбки. Она вовсе не растяпа, но умудрилась уронить стаканы и забрызгать свой великолепный строгий костюм полностью. Его уже не спасти — только выбросить. Лане не по себе. Она сама не понимает, почему. Может от того, что хотела купить Адену кофе в ответ. Услуга за услугу. На самом деле, когда Лана пошла в «Старбакс», ей просто хотелось сделать боссу приятно, без всякой задней мысли. От этого тошно. А может, Лане не по себе от того, что она увидела, как жена Джона Райта целуется с мальчишкой, нежно берет его за руку, кокетничает. Лана плохо знает Брэнди Райт, но узнала бы её из тысячи. Колоритная женщина, красивая. Ничем не уступает Голди Голд, может, даже лучше. И во многом они похожи — обе змеи, как пить дать. Лана чувствует себя мерзко. Она увидела то, что не предназначалось её глазам, и теперь не может решить, что же ей делать дальше. Самое правильное было бы забыть, вернуться к своей жизни, к рутине, но она не может. В детстве её учили поступать честно, по совести. В этом вся соль жизни, как считает Лана. Джон Райт — не друг Лане, даже не коллега по большому счету, но, сполоснув лицо холодной водой, размазав кофейные потеки по юбке, она понимает, что должна рассказать Джону Райту все как на духу. И будь, что будет. Зато совесть Ланы будет спокойна. Лана поднимается на ресепшн, набирает номер Эверли и договаривается о встрече с Райтом. Он редко принимает младших сотрудников, но в несправедливости его упрекнуть сложно. Если обстоятельства того потребуют, он выслушает и вынесет вердикт. На негнущихся ногах Лана идет к лифту, вызывает кабину, поднимается на тридцать первый этаж. Когда она входит в кабинет Джона Райта, мужчина стоит к двери спиной, его руки сцеплены в замок. На появление Ланы он не оборачивается, только поводит плечами и спрашивает: - О чем Вы хотели поговорить, мисс Зихрини? Лана не знает, как начать. Она мнется, руки её дрожат. Все-таки это не её дело. - Смелее, - подбадривает Райт, - я не кусаюсь. Лана не уверена, шутит ли он или серьезен, а проверить страшно. - Мисс Зихрини, у меня не так уж много свободного времени. Не могу уделить Вам весь день, - Джон Райт, наконец, поворачивается к Лане. Выражение его лица умиротворенное, но опасное, словно у хищника, поймавшего добычу. Джон Райт так не может выглядеть. Лана наслышана о его серьезности, о его непоколебимости. Он — скала, тот столп, на котором держится вся компания. - Я видела сегодня Вашу жену, - решается Лана. Максимум, что её ждет — это увольнение. Но это не так страшно по сравнению с нечистой совестью. - И? - настораживается Джон Райт. По его лицу, мгновенно ставшему непроницаемым, не скажешь, что он чувствует и чего ожидает. - Она была с мужчиной, - бросается Лана в омут с головой. Или пан или пропал, так говорят. - И она... она целовала его, - смелости все меньше. Джон Райт молчит. Долго, пристально смотрит на Лану, проверяет, врет ли она, взвешивает все «за» и «против», а потом вдруг улыбается. Широко и счастливо. Выдыхает, словно был под водой, задерживал дыхание слишком долго. - Спасибо, - говорит он искренне и даже радостно. Лана чувствует себя немного обманутой. Она ожидала совсем другой реакции, но на душе спокойно. Так спокойно, как давно уже не было. Словно она не рассказала мужу об измене жены, а призналась близкому другу в чем-то личном и сокровенном, помогла ему найти дорогу, показала свет в дали. - Вы не уволите меня? - переспрашивает Лана на всякий случай. Джон Райт справедлив, но ещё и суров, иногда даже жесток. Об этом тоже говорят. Райт смеется. Лана никогда даже бы и не подумала, что он умеет. Такой серьезный, такой неумолимый. Викинг. Лана помнит, как испугалась, почувствовала себя неуютно в единственную их встречу. - Нет, - говорит он, - на Вашу честность и храбрость я отвечу тем же. Не привык быть в долгу. Молодой Вудбери — не самый плохой тип, не думайте. Он горяч и юн, в его голове сплошной ветер, но одного у него не отнять. Он любит Вас. Лана краснеет, кажется, от кончиков ногтей и до самой макушки. У неё бледная кожа, редко появляется румянец, но не сегодня. Слова Райта для неё словно пощечина, словно Большой Взрыв в новой вселенной. Она не верит и удивляется, но лицо Райта серьезно, хоть смешинки застряли в уголках глаз. И ей приходится принять правду. Аден Вудбери влюблен в неё, любит. Это так странно. Когда осознание накрывает Лану с головой, она смущается ещё больше, краснеет и бледнеет попеременно, а потом скомкано извиняется и выбегает прочь. И только в лифте, спускаясь на свой первый этаж, Лана по-настоящему понимает, что Джон Райт не шутил. Он сказал правду, потому что Лана этого заслуживала. Она освободила его от бремени, от необходимости делать непростой выбор, который он, по сути, сделал уже давно. Взамен он подарил Лане правду. Которая может считаться надеждой. Потому что Лана Зихрини покупала разлившийся кофе для Адена Вудбери не в качестве ответной услуги, а просто так. Потому что Лане, возможно, немножко нравится Аден. Лана улыбается, трет раскрасневшиеся щеки. Джон Райт совсем чужой и далекий, но он мог бы стать ей другом, если бы не сотни пресловутых «но». 9. Элли придирчиво рассматривает себя в зеркале. Наверное, её можно назвать красивой. Конечно, не шикарной, не волшебной, не незабываемой. Куда ей до Голди Голд. Но определенно симпатичной. У неё пышные каштановые волосы, подвязанные на макушке, большие зеленые глаза. Она хорошенькая. Только никогда не нравится тем парням, которые нравятся ей. Так вышло и с Джоуи Старом. Она понимает, что оправдание глупое. Он — звезда, а она — всего лишь девочка из пекарни. В этом мире, в этой ситуации они даже не могут встретиться, как две прямые, которые никогда не пересекаются. Тогда отчего же она уверена, что если бы их дороги вдруг сошлись в одну, она все равно не была бы достаточно хороша для него? Почему ей кажется, что выбор всегда был бы в пользу Голди Голд, таких как она? Элли вздыхает. Интересно было бы узнать, какой он, Джоуи Стар, на самом деле, подсмотреть хотя бы одним глазком. Выведать, что он любит по-настоящему, к чему стремится, о чем мечтает. Элли знает о нем только две правдивые вещи. Первое — он красив. И второе — он сочиняет прекрасные песни. Элли верит, что человек, создающий такую музыку, должен быть внутри красив так же, как и снаружи, его душа должна сверкать ярче сверхновой. Она даже не допускает мысли о том, что Джоуи может быть сухарем, человеком усталым и циничным, человеком, который только на бумаге умеет быть искренним. Элли выросла не в таком мире. Поэтому она и хотела бы узнать, каков Джоуи Стар в реальности, но в то же время боится. Её мечты имеют свойство разбиваться вдребезги. Элли давит на газ, светофор меняется на зеленый. Сегодня четверг — она должна доставить заказ в «Райт и Вудбери». На её заднем сидении лежат тринадцать тортов, перевязанных лентами, в картонных коробках с вензелями и фирменным логотипом. Элли довольна своей работой, ей заплатят хорошие деньги, но ей не радостно. На душе паскудно и неспокойно. Элли знает, что все из-за Джоуи, но не хочет признаваться себе в этом. Это странно даже для неё. Он превратился в наваждение, как плохой сон, который, по идее, должен быть хорошим. И Элли кажется, что кошмар затягивает её все глубже и глубже в свои недра. Это пугает даже сильнее, чем возможность не встретить Джоуи Стара на своем пути никогда. Элли включает поворотник, чтобы свернуть на нужную улицу, когда мир замирает. По радио слышится голос Стара. «Ничто не вечно в этом мире», - выводит он чисто и глубоко. «И мы оба знаем, что сердце может изменить», - добавляет он чуть печально. «И так трудно держать свечу» «Под холодным ноябрьском дождем», - заканчивает он строфу, а в воздухе звенят гитары. Элли ничего не может с собой поделать, она снова плачет. Слезы текут по её щекам, она ничего не видит перед собой. Хочется уронить голову на руль, остаться сидеть просто так, слышать только его голос, его слова. Она не знает, какой Джоуи на самом деле, но, как и в первый раз, когда услышала его песню, уверена, что его слова обращены только к ней. Внезапно машину трясет, Элли отбрасывает на водительскую дверь, она ударяется плечом и на этот раз всхлипывает от боли. Подушка безопасности раскрывается с хлопком, бьет Элли прямо в лицо. От боли перед глазами пляшут звезды. Элли сидит в машине, не в силах даже двинуться, а из динамиков летят слова Стара: «Ничто не вечно в этом мире, даже холодный ноябрьский дождь». Элли сосредотачивается, постепенно приходит в себя. Ей нужно выбраться из машины, понять, что случилось. С трудом она находит ручку, нажимает на неё, но дверь не поддается. Заклинило. А потом в боковом стекле появляется лицо Джоуи Стара. Он что-то говорит, его губы шевелятся. Элли кажется, что она просто потеряла сознание, её выбросило из реальности, и теперь она видит приятные сны, эротические фантазии. Джоуи Стар барабанит костяшками пальцев в окно, снова говорит что-то. Элли хлопает глазами, щиплет себя за руку, чтобы хоть чуть-чуть собраться. Видение не исчезает, она не просыпается. И тогда Элли внезапно понимает — все правда, она действительно сидит в машине, попала в аварию, а к водительскому стеклу действительно склонился Джоуи Стар. Элли распахивает рот, чтобы сказать хоть что-то, но не может. Это нереально. Она снова дергает ручку двери, чтобы выйти, увидеть Джоуи своими глазами, но открыть не может. Внезапно Стар начинает махать руками. Сначала Элли не может понять, что он хочет от неё, а потом интуитивно догадывается. Джоуи просит её отодвинуться, чтобы он мог разбить стекло и вытащить её. Элли сползает вниз на сидении, прикрывает голову руками. Она, наверное, в шоке, лицо, наверное, разбито в кровь, но она не потеряла остатки самоконтроля, все ещё знает, что нужно делать в экстремальной ситуации. Это дорогого стоит. Стекло с треском лопается, и Элли слышит голос Джоуи Стара прямо на ухо. - Мисс, с Вами все в порядке? Вы не ранены? - но голос его какой-то далекий, словно через слой ваты. Элли качает головой, будто китайский болванчик, улыбается так широко, так глупо. Внезапно сильные руки подхватывают её за предплечья и тянут в окно. А через минуту она оказывается на руках Джоуи Стара. Солнце светит ярко, так что хочется зажмуриться. - Мисс, с Вами все в порядке? - севшим от волнения голосом снова повторяет Стар. - Да, все нормально, - прочистив горло, наконец, отвечает Элли. - Поставьте меня на землю, пожалуйста, - просит она, хотя не хочет покидать его объятья. - У Вас кровь по всему лицу и, кажется, нос сломан, - мягко замечает Джоуи. - Думаю, лучше я подержу Вас пока «Скорая» не приедет. Элли снова улыбается. В его руках так хорошо, так мягко и спокойно. Она чувствует себя защищенной и свободной, чувствует себя самой собой. Вдали слышится завывание полицейской сирены. А Элли нужно так много ему сказать, так много донести до него, пока у неё есть этот самый маленький в мире шанс, один процент чуда над стопроцентной рутиной, обыденностью. - Я люблю Вашу музыку, - выдавливает она из себя. - Каждый звук, каждое слово словно про меня, - добавляет она и чувствует, что это так банально, так глупо, до тошноты. Джоуи Стар улыбается. Улыбка его искрящаяся, наполненная до краев теплотой. Наверное, приятно слышать слова похвалы в такой непростой ситуации, даже странно. - Спасибо, - смеется он, а Элли чувствует, как часто бьется его сердце под рубашкой. - Я люблю Ваши кудряшки, Ваше колечко в губе, - произносит тихо Элли и тянется, чтобы дотронуться. Она замечает, что пальцы её в крови, но ей все равно. Его глаза такие восторженно синие, глубокие. Джоуи смотрит на неё и больше не улыбается. Не потому, что ему неприятно, Элли понимает, а будто что-то в его голове перещелкнуло, и он стал серьезен. - Я люблю Вас, потому что в Вас столько души, столько музыки, столько жизни, - хрипло заканчивает признание Элли и гладит Джоуи по лицу. Остается кровавый след, но это неважно. Важны только его глаза, этот взгляд, не надменный, не жалостливый, не насмешливый, открытый и искренний. Словно он хочет запомнить каждую черту её лица, словно он ужасно удивлен её словам. Как будто никто и никогда раньше не говорил ему подобного. Элли чувствует, что соскальзывает в небытие, что перед глазами темнеет, а потому она делает последнее усилие и тихонько шепчет: - Как же я жила раньше без Вас? - Элли чувствует, что её лицо мокрое. То ли капли крови катятся по лицу, то ли слезы. А потом Элли проваливается в сон. И только чьи-то руки продолжают поддерживать её, чьи-то губы продолжают шептать: «Не плачь, детка, для этого нет причин». 10. Сказать, что Голди чуть не сошла с ума от волнения, когда узнала, что Джоуи попал в центре города в аварию, значит ничего не сказать. Её руки тряслись мелкой дрожью, когда она слушала его рассказ по телефону. Она курила сигареты одну за другой, когда Джоуи говорил о сильно пострадавшей девчонке, в машину которой он въехал на перекрестке. Но больше всего Голди поразило, насколько сильно он изменился. Они созванивались только утром, и Джоуи был как и всегда ленив и самодовлен, чуть-чуть дерзок, капельку упрям. Сейчас же в нем не осталось ни капли того, что по сути и делало Джоуи Стара Джоуи Старом. На том конце провода сидел усталый напуганный мужчина. В нем словно что-то сломалось, перелилось через край. Голди не знает, что именно, но она сомневается, что их отношения справятся с этим. Слишком тяжело. Но Голди все равно едет к Джоуи, чтобы обнять, чтобы утешить, погладить по щеке. Похоже, их время вышло, вытекло, словно из песочных часов, рассыпалось в прах. Но ведь Джоуи остается самым важным человеком в жизни Голди, самым родным. Что бы с ними не случилось, куда бы не завели их дороги света, Голди знает, что будет с ним до конца, подставит плечо, если ему понадобится. Он научил её свободе, научил идти к своей мечте, научил любить музыку так, словно она часть сердца. Джоуи показал Голди, что такое радость и счастье, объяснил, что причин для слез нет. Она была и остается его деткой, даже если все уже закончилось. Она будет любить его всегда, а может, чуточку дольше. Голди входит в квартиру Стара, он сидит на террасе, в его руках гитара. Он наигрывает песню. Голди её не знает. Она останавливается за спиной Джоуи и просто слушает. «Сколько бы я не старался, мне говорят, что все это ложь», - тихо произносит он. «Тогда к чему все мои признания в преступлениях?» - спрашивает он в пустоту. «К чему мои признания в любви, которая никогда не умрет в моем сердце?» - говорит он хрипло и печально. Голди не знает ответов на эти вопросы. Да они и не к ней обращены. Поэтому она просто подходит сзади и обнимает Джоуи за шею. Они замирают на секунду в этой позе, а потом Джоуи откладывает гитару и поворачивается к Голди. В его лице столько боли, столько страдания, что женщине кажется, её сердце сейчас вырвется, выпорхнет из груди раненой птицей и улетит в небеса, в правильное место, где лучше. Она обнимает его за шею крепче, целует в лоб. - Не срывайся, - шепчет она, - пожалуйста, только держи себя в руках. Голди не знает, зачем она это все говорит. Но она чувствует каким-то внутренним шестым чувством, что Стар на грани, что очень мало от него прежнего осталось, из-за этого трудно, так трудно дышать. И хочется плакать. Голди знает, что сочувствие ему сейчас не поможет, дружеское участие тоже, а потому она делает единственное, что умеет по-настоящему хорошо. Она влепляет ему в губы горячий, влажный поцелуй, любит его. Джоуи разворачивается к Голди лицом, смотрит на неё долго, пронзительно, а потом хватает в охапку, усаживает к себе на колени, целует в ответ. Без любви, с обожанием. Только Голди, золотая малышка Голди, может подарить ему спокойствие, всю свою яркую, безудержную любовь, сверкающую страсть. Голди обвивает шею Джоуи руками, впивается в его губы жестко и агрессивно. Она перебирает его кудряшки, тянет за кольцо в губе, дразнит и раззадоривает. Она знает, что ничего уже не спасти, что их дороги стремительно расходятся. Но от этого не грустно, нет, это дает заряд энергии, адреналин по венам. В последний раз она будет для него лучшей — яркой и блестящей. Как золото. Голди чувствует его руки на своей груди, поверх легкой ткани рубашки, ощущает его вкус и запах. И она понимает — нужно отдаться чувствам, это кажется таким правильным и верным. Она не думает ни о Джоне Райте, ни о других мужчинах в своей жизни. Это все потом. А сейчас её вселенная сузилась до единственного мига, в котором существует только Джоуи Стар. И пусть его новая песня вовсе не о ней, это уже не имеет значения. Руки Джоуи приподнимают её короткую юбку, сдвигают её вверх по бедрам. Голди обхватывает его пояс своими сильными загорелыми ногами. - Давай, - шепчет она ему в шею, нежно, без сожаления. Джоуи входит в её тело, заполняет его, мешает ей думать. Голди шипит. - И все, что можно, уже сказано и сделано. И теперь только мы с тобой, - отвечает она на толчки Джоуи в своем теле словами песни. Джоуи стонет, заставляет Голди двигаться с ним в такт. Им наплевать, что они занимаются сексом на открытой террасе, как на ладони, что на следующий день во всех газетах будут фотографии. - Я искал вселенную в себе, а нашел себя в твоих глазах, - отвечает хрипло и надтреснуто Джоуи. - Я хочу быть ангелом, а не пришельцем, как ты! Я не с Юпитера! - кричит Голди на грани оргазма, а её слова звенят в воздухе. Наслаждение накатывает на них волной одновременно. Голди чувствует себя чистой и пустой, словно яичная скорлупка, словно с неё опали слои чужих мыслей и чужих слов. И она снова стала собой. Она обнимает Джоуи за шею, прижимается лбом к его разгоряченному лбу и произносит: - Нефрит, мой друг. Джоуи не понимает, о чем шепчет женщина на его груди, но прижимает её к себе как можно крепче. Он знает, что не на своем месте, но не может перестать чувствовать себя беспричинно счастливым. 11. В пятницу утром Лана находит под своей кружкой с кофе записку. «Пошли со мной на вечер?» - гласит приглашение, нацарапанное кривым, еле понятным почерком Адена. Лана улыбается так широко, что самой непривычно. Она и не помнит, когда в последний раз улыбалась вот так. По-настоящему радостно, ярко, без задних мыслей. Её руки подрагивают, а смех клокочет в горле. Она знает, что не откажется от приглашения. Может быть, Аден непостоянный, может, он глупый мальчишка с одним лишь ветром в голове. Но так приятно получить приглашение именно от него, ответить на него «да». Приятно планировать, какое платье наденешь вечером, какой высоты шпилька будет, какого цвета губная помада. Лана впервые в жизни хочет бросить все, побежать по магазинам, накупить ворох ненужного барахла, упасть на кровать, прижать к груди подушку и завизжать от удовольствия, как делают это девочки, глупые и бесшабашные. Лана еле сдерживается, чтобы быстро не нацарапать ответ и отнести его секретарю Адена. Вместо этого она выжидает положенные два часа, сидя все это время как на иголках и не в состоянии нормально работать. Только когда большая стрелка часов подходит к двум, она отправляет Адену смс. «В восемь», - вот все, что гласит сообщение. Лана не может дождаться окончания рабочего дня, волнуется, её бросает то в жар, то в холод. Когда, наконец, ей можно уйти, она хватает сумку и пулей вылетает из офиса. По дороге до дома она слушает радио, попадаются только веселые песни. Светофор все время зеленый, не нужно стоять в пробках, а на корпоративную почту не приходит ни одного нового письма. Лана чувствует себя такой свободной и такой легкой, не думает ни о чем, кроме предстоящей встречи с Аденом. Это так странно. Лана не помнит, чтобы когда-нибудь вела себя так. Это все не про неё, но от предвкушения встречи с Аденом её колотит мелкой дрожью, а сердце бьется так быстро и часто, что Лана слышит гул в ушах. Дома Лана примеряет десятки нарядов, крутится перед зеркалом, рассматривает себя в фас и профиль. Она пытается читать книгу, слушать музыку, лишь бы занять себя, заставить время бежать быстрее. Но ничего не помогает — единственное, чего Лана ждет, когда она увидит Адена и сможет ему сказать, что тоже. Она не выбрала ещё, что добавит в конце. Любит? Нравится? Помнит? Лана не уверена, что лучше, правильнее. Но это не так уж и важно, потому что самое главное она решила для себя наверняка. Лана выбирает синее платье, глубокого темного оттенка, застегивает ремешки на единственных подходящих туфлях — белых босоножках на ужасно высоком каблуке. Она едва умеет ходить на них, но это не так уж и важно. Главное, что она чувствует себя настоящей принцессой, лучше, чем Голди Голд. Когда Лана выходит из дома, она идет так, словно плывет по воздуху. Она садится в машину, давит на газ. Она так счастлива, что и словами не передать. Что-то в ней переменилось. Лана не уверена, что именно. Может, отношение к жизни? А может, просто Аден на неё влияет. Определенно, все к лучшему. Лана едет по городу, наблюдает за проносящимися мимо картинами. А на губах улыбка, в пальцах — дрожь. На светофоре она останавливается, барабанит пальцами по приборной доске в нетерпении. Пешеходы начинают переходить дорогу на зеленый свет. Вихрастый светловолосый парень останавливается посреди перекрестка, прямо на проезжей части, пытаясь выудить истошно вопящий мобильник из кармана. «Я буду твоим хранителем, а ты — ключником», - раздается хрипло на всю улицу. «Незабудка, незабудка, ты принадлежишь мне», - динамик надрывается, а парень все никак не может найти проклятый телефон. «Я буду твоей тенью, когда ты уйдешь прочь», - светофор меняет цвет с зеленого на красный, а парень все продолжает копаться в кармане и чертыхаться сквозь зубы. «Незабудка, незабудка, я буду следовать за тобой до самого конца», - телефон прекращает трезвонить, но парень успевает принять вызов, поднести трубку к уху. Лана открывает дверь и на негнущихся ногах выходит из машины. Спотыкается на своих ужасно высоких каблуках, но удерживает равновесие. Она подходит к парню. У него волосы как солнце, а глаза голубые и такие мудрые. Что-то перещелкивает в голове. Лана толком не может понять, как это случилось, но вот она уже обнимает шокированного мужчину за пояс, а губы сами шепчут безостановочно: - Джедайт, Джедайт, Джедайт... - Огонек, - отвечает он невидимому собеседнику на том конце провода. 12. Брэнди стоит перед зеркалом. Она красива, величава, великолепна. Она это прекрасно знает. Так же как и то, что эта красота ей не нужна. Она в ней лишняя, бессмысленная, жестокая. Потому что не для того человека, не для Зелла. Это кроваво-красное платье в пол, мазок алого на губах, идеально уложенные завитки у шеи, все это для Джона, в последний раз. Но чувствуется так, будто в первый. Брэнди не хочет быть для него прекрасной, но ничего не может с собой поделать. Ей нужно преподнести ему последний подарок, показать ему, что он все ещё значит для неё так много, что и не сказать словами. Семь лет он был центром её вселенной, средоточием её маленькой золотой клетки, поэтому сегодня она должна постараться, сделать одно маленькое усилие и объяснить, что это все произошло с ними не из-за него. Или не только. За семь лет Джон сильно изменился, из мальчишки превратился в мужчину. Но и Брэнди не отставала. Шикарные платья стали для неё броней, прочнее, чем кевлар, жестче костяного панциря, праздничный макияж превратился в боевую раскраску. Её семейная жизнь стала борьбой с обыденностью, попыткой вернуться назад, все исправить. Даже жаль, что не вышло. Но ведь если бы она не боролась, не пыталась разогнуть прутья золотой клетки, она бы не встретила Зелла, не осознала бы, что любовь может быть не только сражением, а тихим причалом. Если бы не Зелл, она не знала бы о том, что можно быть просто собой, не пытаться удовлетворить чьи-то желания, подходить под чьи-то представления и отвечать требованиям. С Зеллом она чувствует себя легкой, самой собой, с Джоном — красивой, но такой бесполезной. Брэнди поправляет прядку, выбившуюся из прически, наносит ещё один слой помады, касается тушью ресниц, карандашом - бровей. Её макияж идеален, его не нужно подновлять, но Брэнди все равно делает это. В её сумочке лежит подписанное заявление на развод, она собирается отдать его Джону по окончании вечера, поэтому ей нужно быть во всеоружии, чтобы не расплакаться, не сорваться и не завыть в голос. Брэнди надевает туфли, тоже красные, становится на пару дюймов выше. Она не чувствует себя принцессой, скорее усталой и подавленной служанкой. Но она все равно распрямляет спину, выгибается дугой, чтобы никто случайно не догадался, как же ей на самом деле плохо. Женщина берет сумочку, в которой лежит ключ к свободе, заветный листок с одной короткой подписью, нацарапанной нервно, в спешке. Это её билет в новую жизнь, в лучшую, наверное. Брэнди больше не боится, что не сможет прожить без Джона. Она все так же, как и пару дней назад, ничего не умеет, кроме как быть его женой, но это уже не страшно. Раньше ведь она как-то справлялась, когда не была знакома с Джоном. Когда все ещё была Ферла, а не Райт. Она вернется в то время, в этом ей поможет Зелл. Брэнди спускается по лестнице на первый этаж, идет медленно и красиво, так, чтобы публика смотрела, если бы была, конечно. Сейчас единственным зрителем Брэнди выступает Джон. Он стоит в холле, смотрит на неё. В его глазах много такого, чего Брэнди не может объяснить. Радость, нетерпение, чуть-чуть разочарования. Все вместе отражается в его серых глазах причудливой палитрой. Наверное, даже есть немного светлого, снежно-голубого в цвете его глаз. Брэнди не пугается, все ведь кончено. Ей просто нужно набраться смелости, чтобы сказать, отпустить эту жизнь в небо, вырваться из золоченой клетки и птицей унестись прочь. Джон достает из кармана телефон, переводит взгляд на экран, рассматривает, а потом кладет его на столик, словно ненужный. Но это не так. Из динамиков начинает литься музыка. Медленная, тихая, мелодичная. Брэнди вздрагивает, пожимает плечами. Сегодня любой каприз Джона она готова снести. - Потанцуй со мной, - говорит Джон, подавая Брэнди руку, когда она оказывается на последней ступеньке лестницы. Это так странно, отчасти романтично, что сердце Брэнди предательски пропускает удар. Раньше, когда она все ещё была Ферла, а не Райт, он делал для неё много милых, трогательных вещей. Больше всего Брэнди любила, когда он звал её танцевать просто так — посреди комнаты, под хриплые звуки радио кружил её в вальсе, прижимая к себе крепко-крепко. Это всегда было так неожиданно и так прекрасно, что Брэнди смеялась, запрокинув голову, кружилась вместе с ним по холлу их небольшой квартиры на окраине, была счастлива. Брэнди удивлена, что он не забыл, что все ещё помнит, каково это было делать её счастливой, обожать её, боготворить. Любить в ней не холодную красоту принцессы, а теплый звук её смеха, её встрепанные волосы и дым крепких сигарет на её одежде. Брэнди улыбается несмело. Сегодня Джону можно быть немного сумасшедшим, можно быть романтичным и глупым, можно походить на себя семилетней давности. Ведь сегодня их последний раз вместе. Брэнди подает Джону руку и отвечает: - Конечно, я потанцую с тобой. Он обнимает её за талию, а из динамиков Айфона несется нежная песня: «Если ты уйдешь сейчас, я пойму», - поет исполнитель тихо, печально. Джон кладет руку на талию Брэнди. «Если останешься, я знаю, что делать», - выводит такой знакомый голос, и Брэнди кажется, что это какой-то рокер, только уставший, наверное. Джон прижимает Брэнди к себе, кладет подбородок на её макушку. И Брэнди не боится, что прическа будет испорчена, ей все равно. «Ты хочешь разделить мои воспоминания?», - голос дрожит, повышается на октаву. Джон целует Брэнди в висок, его губы теплые, нежные, такие родные. «Хочешь похитить мгновенье времени?» - вопрошает певец, и теперь его голос крепнет, набирает силу. Джон смотрит в глаза Брэнди, изучает. Выражение его глаз больше не печальное, а у Брэнди перестает тянуть в животе, сосать под ложечкой. Его взгляд дает ей понять, что он все знает, но не сердится на неё. «Ты можешь напеть мне мелодию», - предлагает вокалист неуверенно, но ласково. Джон кружит Брэнди посреди пустого холла. Эхо от песни разносится гулко по дому, улетает к небесам. «А я придумаю к ней пару строф», - добавляет голос, сердце Брэнди снова замирает, а сердце Джона стучит рядом с её уверенно и ровно. Его рука сжимается на её ладони, придает и ей уверенности. Все не так плохо, он ведь был с ней. «Ты хочешь разделить мои воспоминания?» - заканчивает певец, а Брэнди чувствует, что её идеальная броня рушится, тушь хлопьями опадает на щеки, течет вместе со слезами по лицу. Джон лишь улыбается, баюкает её в своих руках. - Рейана, - говорит он, а потом целует легким касанием в губы. Брэнди не знает, что Джон хочет сказать, но на сердце легко. Она и не понимала, что все сложности были только в её голове, что на самом деле все просто. Джон отстраняется и, не говоря ни слова, идет прочь. Берет телефон со столика, взамен оставляет листок бумаги. Когда входная дверь за ним закрывается, Брэнди берет листок и улыбается. Это подписанное Джоном заявление о разводе. 13. Аден веселит инвесторов в одиночку. Райт хоть и обещал быть вовремя, как и всегда, опаздывает. Но Аден не унывает. Во-первых, Райт редко посещает такие мероприятия. Изъявил желание быть, и на том спасибо. А во-вторых, у него сегодня настоящее свидание с Ланой. Ну и конечно, на этом, на первый взгляд, скучном вечере есть на что посмотреть. Чего стоит одна Голди Голд, отплясывающая в ослепительном золотом боди на сцене. Она делает такие невероятные кульбиты на своих высоченных шпильках, что Аден удивляется, как ей удается. И красива, чертовка, ни дать, ни взять. Светлые волосы знаменем развеваются за её спиной, розовые губы влажные, манящие. Если бы не Джоуи Стар, сидящий за столиком у самой сцены, и не мысли о Лане, застрявших иглой в сердце Адена, он, может, даже попытал счастья с этой штучкой. Аден не уверен, почему в первую очередь заинтересовался Ланой Зихрини. Она ведь для него слишком строгая, слишком чопорная. Он не привык к обществу таких девушек. Ему все больше подавай хохотушек, веселых и диких выдумщиц, готовых на приключения вроде секса на крыше многоэтажки в три часа утра. Но скромная и немногословная Лана чем-то зацепила его. Может, своей удивительной грацией. А может, именно тем, что не стремилась ему понравиться, избегала его. Аден привык к вниманию женщин. Природа наградила его красотой, подарила ему острый озорной ум, а также выделила ему место в богатой и влиятельной семье. Адену никогда не нужно было добиваться чего-то в жизни, мир уже лежал у его ног, когда он впервые открыл глаза. С Ланой было не так. С ней он чувствовал себя неуверенно, не казался самому себе принцем на белом коне. Порой она выдавала какую-нибудь фразу, почерпнутую непременно из толстой и умной книжки, и Адену становилось стыдно. Он так мало знал о мире, был так молод, а уже стал исполнительным директором в компании своего деда. Встретив Лану, Аден понял, что не заслужил всего этого. Лана же добилась всего сама — поступила в престижный университет, нашла хорошую работу. Она ковала свой мир маленькими, ужасно нежными ладошками, тогда как его мир был построен кем-то другим, пусть и идеальный. И тогда Аден решил, что тоже сделает кое-что своими руками. Завоюет Лану. Не для того, чтобы доказать ей что-то, не для того, чтобы поиграться и бросить, а потому что она действительно ему понравилась. В ней было столько силы и жизни, притягательной страсти и борьбы, что Аден решил во что бы то ни стало сделать так, чтобы понравиться и ей. Когда он получил смс с единственным словом «в восемь», он почувствовал себя необычайно счастливым, словно на своем месте. И тогда он понял, что вся его жизнь вела его именно в этот момент. Все его богатство, внешность, харизма были лишь достижением этой самой цели — получить согласие Ланы. Всего на одно свидание. Аден ждет её, все время посматривает на часы. Без четверти восемь. Она словно Золушка должна появиться лишь с боем курантов, а он будто принц, наденет на её ногу хрустальную туфельку, прижмет к своей груди и больше никуда не отпустит. Аден уверен, что будет и второе свидание, и третье. Вся жизнь. Голди Голд заканчивает веселую, разухабистую песню, судорожно глотает ледяную воду из бутылки. По её лбу катится пот, лицо раскраснелось от танца, но глаза её горят, сияют чистым золотом. Аден завороженно смотрит на неё, не боясь поймать на себе хмурый взгляд недовольного чем-то Джоуи Стара. Все смотрят лишь на Голди, давно пора привыкнуть к тому, что твоя подружка — звезда. А Голди Голд вытирает разгоряченный лоб, перехватывает микрофон левой рукой и говорит: - Эта песня для моего друга. Я искала его всю жизнь. Аден смотрит на Голди, а она внезапно переводит взгляд на него и начинает петь. «В пылающем сердце, предназначенном сгореть», - выводит она чисто и красиво. Голди Голд умеет петь в живую так же, как и на записи. Она не из тех певичек-однодневок, кто лишь кривляется. «Есть только одно желание — найти ответ», - продолжает Голди, а сердце Адена замирает. Эта песня словно о нем, о его жизни, о его мечтах и стремлениях. Иногда ему кажется, что его сердце действительно все в огне. «Негасимый огонь в самой темной из ночей», - поет Голди, а у самой глаза блестящие, влажные. И Аден не знает, от чего именно — то ли она силится не заплакать, то ли глаза блестят от счастья. «Пронзающий небо, словно столп», - кричит в микрофон Голди, спускается со сцены на своих ужасно высоких тонких каблуках, идет в зал. Она бросает взгляд на Джоуи, и Адену кажется, что он все выдумал, и она поет вовсе не для него, для другого. Но Голди лишь качает головой и проходит мимо Стара. «В пылающем сердце — ни с чем не сравнимый огонь», - заканчивает Голди, подойдя к Адену вплотную. Музыка продолжает играть, но она опускает микрофон и смотрит только на Адена, не разрывает зрительный контакт. Голова у Адена болит, словно у виска лопнул сосуд, словно его ударили чем-то тяжелым, от чего в ушах стоит звон. Он осоловело глядит на Голди Голд, но её изображение расплывается. Перед ним совсем другая — в лентах и шелках, а в руке не микрофон, а меч. - Минория! - неверяще произносит Аден, а женщина перед ним улыбается. Счастливо, лучезарно. Она открывает рот, чтобы ответить, и Аден слышит совсем другой голос. - Зойсайт! - произносит кто-то за его спиной. Аден оборачивается так быстро, что, кажется, его рыжие волосы взрезают воздух ножом. Перед ним стоит Лана. Прекрасная, непостижимая, незабываемая. Амелия. 14. Брэнди не может долго оставаться в пустом доме. Он теперь больше не принадлежит ей. Сначала она думает, что нужно собрать вещи, вычистить все до блеска, чтобы к приходу Джона ничего больше не осталось, чтобы он мог начать жизнь с чистого лица. Он достоин этого, ведь он подарил Брэнди её душу, разогнул прутья золотой клетки, отпустил её. Джон Райт — добрый, Брэнди всегда это знала, Джон Райт — справедливый, а ещё очень щедрый. Несмотря на все то, что связывало их в этой жизни, он сделал над собой усилие, позволил Брэнди быть самой собой, прожить жизнь без него. Но потом Брэнди понимает, что этого не надо. Ни ей, ни Джону. Он уже пережил разрыв, перестрадал, он оставил все в прошлом. Жаль, что она так и не набралась сил сделать это первой. Только это уже не имеет значения. И Брэнди оставляет все, как есть. Она берет в новую жизнь лишь три вещи — телефон, подписанное заявление на развод и старое шерстяное пальто. Ему больше десяти лет. В нем она была, когда в первый раз увидела Джона, в него куталась, когда познакомилась с Зеллом. Шерстяное темно-синее пальто — единственное, что соединяет прошлое Брэнди с её будущим. Поэтому она хранит его, лелеет, относится бережно, как ни к одной вещи в этом мире. Брэнди накидывает пальто, запахивает воротник и выходит на улицу. Погода промозглая, но женщина не садится в машину, она идет вниз по улице в сторону подземки на своих высоких и неустойчивых каблуках. Это ничего, ей больше не нужен Мерседес. Он ей не принадлежит, как и все то, что дал ей Джон. От него она в память оставит лишь темно-синее пальто и свою свободу. Брэнди все дальше и дальше уходит от дома. Ей так сильно хочется обернуться, ещё раз посмотреть на то место, которое хоть и было неправильным, но которое она любила. Нельзя. Брэнди знает, что если обернется, будет только тяжелее, что плечи её поникнут, она снова начнет шмыгать носом. Тушь и так размазалась грязными разводами по её лицу. Город красивый. Брэнди любит Лондон. Он величав, он прекрасен и монументален, словно зверь, замерший перед прыжком. Кажется, что спит, но на самом деле выжидает, силится не зарычать. В Лондоне много того, что Брэнди хочет оставить в своем сердце. Много петляющих узких улиц и широких проспектов, музеев и галерей. Много души и духовности. Во всем — в картинных уютных с виду домах, в пабах, примостившихся на углах и мигающих желтыми огнями фар кэбах. Если бы у Брэнди был выбор, она бы осталась здесь навсегда. Но она уверена, её время истекло. Ей нужно убираться, рвать когти, сесть в старенький пикап Зелла, откинуть голову на спинку сиденья, закрыть глаза и умчаться прочь. Лондону ведь было отдано семь лет её жизни, хватит. Точка. Брэнди идет вниз по улице. Темнеет. Она плотнее кутается в темно-синее пальто, нашаривает в кармане пачку сигарет. Она вроде как не курит, во всяком случае перед Джоном. Но ведь это теперь не важно, правда? Пальто хранит старые привычки Брэнди, делает её чуть больше собой. Женщина вытаскивает сигарету зубами из пачки, прикуривает на ветру. Втягивает в легкие терпкий травяной табачный дым, выдыхает. Всё просто. Её отпустили, она ушла. Не нужно больше думать, не нужно решать. Все-таки Джон любил её, - понимает Брэнди. Так сильно любил, что отпустил на все четыре стороны. Может, это она сама все напридумывала. Что он серьезный и черствый, что он забыл, какая она на самом деле. Придумал себе величавую и слишком красивую жену. Игрушку, куклу. Они обманули друг друга, всех вокруг и себя в том числе. Но боли нет — она ушла из сердца вместе с дымом сигареты из легких. Джон был так милосерден и так справедлив к Брэнди, что она просто не может чувствовать боли. Может, только немного грусти, такой светлой печали, когда хочется и плакать и смеяться одновременно. Брэнди видит светящиеся витрины «Хэрродс». Заходит внутрь. Не знает, зачем. Может, просто погреться, чтобы не пихать глубоко в карманы озябшие руки. Она бродит среди сверкающих полок с одеждой и бижутерией, доходит до отдела детских игрушек. Музыкальная шкатулка привлекает её внимание. Брэнди берет хрупкое изделие в руки, поворачивает ключик и ждет. Сначала ничего не происходит. Балерина на крышке замерла в неудачной, какой-то искореженной позе. Словно она и не танцует, а прикрывает голову от пуль, от ударов. Но потом механизм оживает, балерина поворачивается, кружится вокруг своей оси, а из шкатулки льется музыка. «Иногда мне кажется, что моё сердце вырвется из груди», - поет тонкий, нереальный голос, а Брэнди вздрагивает, услышав его. Она силится не выронить шкатулку из рук, не сломать, сжимает её так сильно, что костяшки пальцев белеют. «Иногда мы врозь, хоть я и делаю все, чтобы было иначе», - признается невидимый певец, а балерина продолжает кружиться. У неё красное платье и черные волосы. Детали её лица выписаны так подробно и красиво, что даже глаза кажутся живыми, темными в свете электрических ламп. «Чтобы прижимать тебя к себе, детка, ведь ты — моя гордость», - Брэнди тяжело сглатывает. Ей кто-то когда-то уже говорил эти слова. Нет, не Джон. Когда она была Райт, она слышала мало похвалы. «Потому что на этот раз это — любовь», - поет голос из шкатулки, и Брэнди понимает, что он принадлежит мужчине. «На этот раз это — настоящая любовь», - как приговор заканчивает певец. Механизм останавливается, балерина замирает в своей неестественной позе. Но в ушах Брэнди все ещё звенит мелодия, она все ещё слышит в своем сознании признания неизвестного влюбленного. О том, что его прошлое достойно порицания, но его будущее — совсем другое дело. Другое место. Брэнди ставит шкатулку на полку — ровно и аккуратно, засовывает руки в карманы темно-синего пальто. Теперь она знает, что ей нужно делать, знает, куда идти дальше. Она достает телефон, набирает номер Зелла. Долго слушает холодные мертвые гудки. Когда раздается щелчок, а она слышит его дыхание на другом конце города, Брэнди произносит то, что нужно было сказать очень давно: - Это любовь, Джедайт, и я иду к тебе. - Огонек, - смеется земной лорд хрипло и отключается. 15. Джоуи Стар чувствует себя странно, неуверенно. Он смотрит на Голди и ничего не чувствует. Она танцует не для него, поет не для него, но по неведомому стечению обстоятельств его это не задевает. Она извивается змеей на сцене, словно жрица неизвестного культа, молит, призывает, но Джоуи уверен, что все её действия, все движения подчинены не желанию соблазнить. Это как молитва, как самое честное признание. Что между ними все кончено, и в то же время о том, что она будет любить его всегда, никогда не оставит. Это удушающе, противоречиво. Не с ним, но и не без него. Джоуи завороженно смотрит на Голди. В его голове шумит выпитое вино и кое-что покрепче, но он не чувствует себя пьяным. Скорее усталым, растерянным. Голди словно силится сказать ему что-то при помощи языка своего тела, но не может. Или он не умеет понять её. Джоуи не знает, любит ли он Голди. Скорее нет, чем да. В ней столько родного, столько мягкого и нежного, будто она самый близкий ему человек, но эта теплота кажется чужой, нездешней. Джоуи и сам чувствует себя чужаком. Словно его место не здесь. Наверное, все из-за песни, написанной им этим утром. Она как рубеж разделила их с Голди. Вроде и половины единого целого, но трещина уже пошла. И не удержать, не склеить, не собрать осколки. Потому что песня эта не о Голди, не для неё. Джоуи с удивлением понимает, что песню написал под впечатлением от незнакомки, которую держал на руках, пока не приехала «Скорая». Она показалась ему удивительно красивой, такой трогательной, до щенячьей нежности, до чувства, будто его сердце кто-то взял в кулак, сжал, надавил. Наверное, это её длинные пальцы постарались. Уже потом, когда медики забрали обессилившую девушку, Джоуи узнал, что её зовут Элли. Электра Гейл. Такое странное и такое притягательное имя. Словно росчерк молнии в небе, словно глоток ветра в его затхлой жизни. Джоуи знает, что его мир хорош. Он ни о чем не жалеет, он прошел все круги по нескольку раз, не сорвался, удержался на поверхности. У него было много женщин, таких как Голди и совсем других. Но только Элли всколыхнула в его сердце что-то новое — волны какой-то нереальной эйфории. Когда он держал её на руках, а её окровавленные пальцы касались его губ, его сердце билось, словно военный барабан, стучало о грудную клетку так сильно, что он боялся, что выпрыгнет, разорвется к чертовой матери. Джоуи Стар не верит в любовь с первого взгляда, это сказки для детей, а он сам сделан не из такого теста. Но Элли затронула самое дно его души, породила в ней музыку. Когда он приехал домой, в свой огромный пентхаус на крыше небоскреба, когда умыл лицо от пота и грязи, единственное, чего ему захотелось — писать. Взять гитару в руки и не отпускать так долго, пока из пальцев на струны не потечет кровь. Пока не родится из небытия идеальная песня. Последние аккорды умолкают, Голди улыбается и кланяется публике. Она выложилась на полную, сделала все, что могла. Но почему-то Джоуи уверен, что этого все равно слишком мало. Он бездумно хлопает Голди, свистит, засунув два пальца в рот, но мыслями он далеко. Вместе с Электрой. Как она там? Оправилась? Пришла в себя? Будет ли она помнить, как он держал её на руках? Тепло его тела и крепость его ладоней, запах его шампуня и улыбку на его губах. Джоуи это так важно, что он даже начинает злиться, когда думает о том, что она может забыть о нем. Что в её памяти останется лишь приятное воспоминание о минуте со звездой. Джоуи ведь не воспринимает так себя. Ему хочется, чтобы его называли поэтом. Звезды холодны и далеки, ему нужно быть человеком. А ведь она сказала ему, что любит. Не обожает, не боготворит. А любит, потому что в нем так много жизни и души, потому что он сумел поймать в силки её душу. Джоуи радуется, ведь единственное истинное назначение его музыки — разжигать огонь, учить видеть то, чего глазом не разглядеть. Джоуи кажется, что Элли уловила это лучше других, первой по-настоящему поняла его. И это дороже золота. Джоуи слышит первый аккорд, высокий, надрывный. Он удивленно поднимает голову, смотрит на Голди. Её всю колотит мелкой дрожью. Она стоит на самом краю сцены и нервно отстукивает каблуком ритм. Джоуи удивленно выдыхает. Голди Голд никогда не играет свою лучшую песню. Стар не знает, почему, но на его памяти она ни разу не решалась спеть «До конца времен». Решимость, написанная на её лице сейчас, поражает его до глубины души, заставляет что-то в ней оборваться. Потому что Голди не смотрит на него, хоть её глаза полны любви и нежности, она смотрит куда-то в зал. Джоуи оборачивается. Голди Голд начинает петь. «Я буду любить тебя до конца времен», - выводит Голди так высоко и щемяще красиво. Джоуи смотрит на мужчину, стоящего посреди зала. Его волосы светлые, глаза серые, а на губах — улыбка, чуть снисходительная, нерешительная, но без сомнения счастливая. Джоуи знает, кто это. Джон Райт — партнер «Райт и Вудбери», мужчина богатый и влиятельный, известный своим упрямством и суровым характером. Только сейчас от его легендарной серьезности нет и следа. «Буду любить тебя вечно», - продолжает Голди, сходя со сцены. Её колени дрожат, ноги подкашиваются, но она все равно идет вперед. Джон Райт делает шаг ей навстречу. «Я буду с тобой, пока звезды не погаснут», - поет Голди Голд, а её волосы обрамляют лицо, словно золотое марево, глаза зажигаются чужим космическим огнем. Что-то в сердце Джоуи колет так сильно, что трудно дышать. Он хочет подойти к ней, встряхнуть её, вывести из транса, но понимает, что все бесполезно. Трещина, разделившая их навсегда, оставившая их в разных мирах, привела Голди в правильное место. К Джону Райту. «Пока рай не упадет в ад, а слова не перестанут рифмоваться», - выводит Голди, подходя к Джону почти вплотную. Джоуи уже не кажется её состояние странным, оно настоящее, правдивое. Голди Голд чувствовала себя всегда только так, сказать не могла. Пока не запела на пределе возможностей своего голоса. «И когда я умру, я буду думать только о тебе», - заканчивает Голди, обнимает Джона за шею, кладет голову ему на плечо, всхлипывает, роняет микрофон на пол. «Я буду любить тебя вечно, Кунсайт», - шепчет Голди мужчине, не замечая ничего вокруг. Он улыбается ещё ярче, берет её в объятья, прижимает к груди, целует в губы крепко и долго. Джоуи видит перед глазами только звезды — и близкие, и далекие. А в голове звучит песня о вечности, о любви. Он знает, почему Голди не пела её никогда, потому что некому было. Потому что эта песня была написана не для Джоуи Стара и даже не для Джона Райта. Она была написана Венерой для Кунсайта, принцессой для лорда. И нужно было правильное время, верное место, чтобы исполнить её, рассказать о своей любви. Каждое слово — правда, каждый аккорд — про них. Нефрит чувствует себя легким и прекрасным, словно ему даровали благость, словно все звезды лишь для него, а все дороги времени открыты. Он может пойти любой, в любое место. Но выбирает он только одно - к Литавре. Потому что лишь она имеет значение, лишь она — его рифма и его музыка, венец его жизни. Все его песни, все строфы, каждое слово и каждая нота вели его только к Литавре. И даже трещина между ним и Минорией не разъединяла, а сближала, вела его к той самой далекой звезде, электрическому разряду по коже, девочке по имени Лита. Нефрит встает и идет прочь. Его судьба не может больше ждать. 16. Элли лежит в больничной палате. Ей скучно и грустно, она чувствует себя так, словно праздники, которых она так ждала, все чудеса и детские забавы, прошли без неё. Словно она заснула, ожидая, что проснется, и наступит Рождество, но проспала его. На душе тяжелый осадок. Мать бы сказала, что кто-то сглазил, спугнул солнечного зайчика с её лица. На самом же деле Элли знает, что её минута счастья уже прошла. Ничего не осталось. Она побывала в руках Джоуи Стара, а потом снова очутилась в холодном обыденном мире. Без него. Это так сложно объяснить даже самой себе. Ведь она не обманула, когда сказала, что любит его. Не слепой восторженной любовью фанатки, нет, настоящей любовью, которую может испытывать женщина к мужчине. Элли не уверена, что он понял её тогда, наверное, все списал на шок после аварии, горячечный бред. Но сознание Элли, когда она произносила слова любви, было кристально чистым, она была спокойна и собрана, говорила только правду, только то, что чувствовала. А чувства Элли ещё никогда не подводили. Ни в первый раз, когда она услышала по радио, как хриплый голос Стара шепчет о том, что не нужно плакать, умоляет, убеждает, ни тогда, когда она увидела его воочию. Тогда она подумала, что он прекрасен. Не потому, что красив, хоть этого и не отнять. Не потому что богат и знаменит, Элли это не нужно, её устраивает её жизнь. Элли подумала, что он прекрасен, потому что удивительный свет, внутреннее сияние подсвечивало каждую черту его лица. Мягкую линию губ, расчерченную металлическим кольцом, острые скулы, синие пронзительные глаза. Элли никогда не видела таких глаз. В них было столько знания, столько мудрости и света, целая вселенная, наполненная жизнью и чувством. Музыкой, которую, казалось, только одна Элли и слышала. Теперь видение прошло, праздник в один миг закончился, и Элли снова осталась в пустоте, в космическом вакууме серых будней. Она знает, что волшебство больше не повторится, что все отмеренное уже пройдено, она снова не там, где надо. Единственное правильное место теперь — в его руках. Жаль, что это только мечты. Элли ворочается с боку на бок, подтягивается на руках и садится в постели. Складывает руки на животе — они все израненные, перебинтованные. Этими руками с обломанными ногтями и сбитым лаком не дотянуться до звезд, не достичь недостижимого. Ей бы хотелось. Хотя бы ещё раз увидеть глаза Джоуи Стара так близко от своих. Чтобы не наглядеться, чтобы их свет оставлял снова на её лице солнечные зайчики. Элли прикрывает глаза, вспоминает. Она никогда не забудет этого момента. Все дороги, все пути света вели её в тот миг. Когда она смогла прикоснуться к прекрасному, сказать, наконец, правду. Как ей плохо и одиноко без него, как долго она его ждала. «И если ты рядом со мной», - слышит Элли слова в своей голове. Это бред, это горячка, сон её воспаленного сознания. Но слышать их приятно, ведь они произносятся голосом Джоуи Стара, чуть печальным, хриплым, усталым. «Я молю бога, чтобы ты меня услышала», - умоляет Джоуи. Столько страдания в его голосе, столько ярости и нерастраченной нежности. Ресницы Элли трепещут. Она боится открыть глаза и увидеть перед собой пустую комнату, покинуть мир грез, вновь оказаться в реальности. Без него она не нужна ей. Без него все не так, все неправильно. «Только с тобой я чувствую себя живым», - тихонько напевает Джоуи. И Элли внезапно понимает, что это не сон, что Джоуи рядом с ней. Повторяет её собственные слова, как в отражении, словно она их придумала, а высказал их он. Будто они принадлежат только ему. Или хотя бы им вдвоем. Но точно не ей одной. Элли распахивает глаза и видит перед собой Джоуи. Он сидит на кровати, совсем рядом с ней, в его руках гитара, его пальцы трогают струны, извлекая из инструмента душу, препарируя её, раскладывая на атомы, на осколки звезд. Элли всхлипывает, прикрывает рот рукой. Ей верится и не верится, что он все-таки пришел к ней, не оставил её в одиночестве доживать эту серую обыденную жизнь, подарил ей право слышать в ней музыку. Улыбка трогает губы Джоуи. Он смотрит на Элли, а затем на струны, перебирает их пальцами, словно нити жизни. «Я верю, ты никогда не покинешь меня», - поет он. И Элли теперь уверена — эта песня для неё, не для Голди Голд, не для тысяч фанатов, беснующейся толпы, она для женщины, которую Джоуи Стар почти не знает, но помнит наверняка. Он снова поднимает на Элли взгляд, и он полон огня, страсти, которую Элли, пожалуй, никогда не видела. «О боже, прошу, поверь мне», - просит Джоуи. Но это уже не мольба, это призыв. Он так долго ждал, чтобы сказать ей эти слова, чтобы попросить не забывать его, увидеть выражение его глаз, сохранить их в своем сердце. «Я искал вселенную в себе, а нашел её в твоих глазах», - заканчивает Нефрит, песня повисает в воздухе звуком ангельских труб. Он сказал все, что мог, все, что умел. И теперь ничего больше не осталось, он пуст и спокоен — его дорога закончилась. Литавра улыбается, а по её щекам текут слезы, хоть для слез и нет причин. Она смотрит в глаза Нефрита и видит в них своё отражение, звезды и астероиды, галактики и планеты, свою вышнюю высь, бескрайнюю вселенную.