Я помогу

– Опять ты за своими каракулями? Все не уймешься. – Ганс? – Чего тебе, неприятность моя вездесущая? – Улыбнись? Он хмыкнул, и в следующий момент я лицезрела его белозубый оскал. – К дантисту регулярно наведываешься зубки отбеливать, куряга? Ровненькие такие, беленькие, не протезы, часом? Датчанин вытянул губы куриной гузкой, потом ответствовал, гордо поправляя платок: – Слежу за собой, а еще не жру конфеты тоннами. И кое-кому, – он окинул брезгливым взором мой неаккуратный пучок из спутанных волос на затылке, – тоже не помешало бы. – Передам Амазонбот, что ей нужно краситься начать. Ганс в ответ только сокрушенно покачал головой. – Ну так что, улыбнешься? – Если я приложу еще чуток усилий, то залью столешницу кровью из порванных губ. – Я не про такую улыбку, а про настоящую. Только что удобно устроившийся на моем столе, скинув с него учебники, датчанин с любопытством заглянул в мой блокнот. – Та-ак, а это еще что за мода у вас такая, пубертатос неадекватос?.. – Я пытаюсь нарисовать твою улыбку, – я проигнорировала последнюю часть высказывания. – Ты же улыбался так, я помню. Быстрым движением он выхватил из моих пальцев блокнот, вырвал листок с наброском и, держа его на вытянутых руках, медленно и с расстановкой обратил в клочья. Не в силах и слова сказать, я только смотрела, как в задорном танце на пол летит белое конфетти. – Не было ничего такого. Эта улыбка – самая улыбистая улыбка из всех моих улыбок. Так что забудь о своей идее, как о страшном сне. – Я их хорошо помню, – едва смогла пробормотать я. – Плохой пример, – легко согласился Ганс, с преувеличенно озабоченным проблемой видом почесывая макушку. – Почему ты не хочешь хотя бы мне показать себя?! Чего ты боишься? Ты же взрослый человек, помирать уж пора! – мое терпение общаться с этим полным… человедюком лопнуло, как воздушный шар. – О, чего я боюсь? – перебил он меня, чрезвычайно оживившись, и принялся загибать пальцы: – Что таракан заползет в мое ухо и отложит там свои личинки. Что какой-то желторотый пижон купит тот пуловерчик прямо перед моим носом. Что проснусь в одной кровати со страшной бабой и услышу: «Как ты после вчерашнего, муженек?». Что «еще увидимся» от того венеролога было страшной правдой… – А от патологоанатома? – прервала я фонтан «жутких фобий». Ганс осекся: – Что? – Умереть, – лаконично уточнила я. В лице его что-то дрогнуло, но он тут же осклабился: – А это смотря как. Бывает такая смерть, что ради нее жизнь отдать не страшно! Прикинь, – он поманил пальцем и склонился ко мне с заговорщическим прищуром, – такой оргазм испытать, чтоб сердце кони двинуло! Не знаю, что в этот момент изображало мое лицо, но Ганс громко расхохотался. Я отъехала от него на кресле и со шлепком примостила ладонь на своем лбу. – Хорошо, что я не додумалась оправдываться, когда тебя звали идиотом… Оторжавшись, он вскинул голову, изображая оскорбленное самолюбие. – Ну, дано разве плебеям оценить высоту моей мысли? – То есть, ты не боишься, что однажды твой мир лишится одного такого мыслителя со скандинавскими корнями? Что один твой заход за бабками для разгульной жизни окончится цинковым гробом? – Не-а, – решительно помотал головой датчанин. – А откуда такая уверенность, м? А вдруг? – Я как бы невзначай провела ладонью по пыльной клавиатуре системного компьютера. Ганс вдруг сощурился, да так, что моя рука невольно сползла с пластмассового корпуса и спряталась под столом. – У меня чуйка. Ты ведь знаешь, – заговорил он быстро и тихо, почти шепотом, – что мне известно, как пахнет смерть? Да пусть мне лимон баксов посулят, я не пойду туда, откуда тянет этим смрадом. – А если яйца выкрутят? – в тон ему осведомилась я. – А я неуязвим. Им просто нечем выкручивать. И еще я знаю, с кем можно связываться – жизнь научила, видишь ли. – Да что ты? Прямо-таки наперед знаешь, что тебя ждет и с кем? Он поджал губы. – Да, я планирую все наперед. И это – тоже часть моего плана. – Ага, ну и каков он? Ждать, пока перед выбором встанете, кому первым помирать? – Никто не «помрет». Откуда такому выбору вообще взяться? – Ты сам его убиваешь! – Мне он живым нужнее! – Ты ведешь себя, как последний урод. – А кто виноват в том, что я такой и не могу измениться?! – А тебе мама в детстве читала «Маленького принца»? «Мы в ответе за тех, кого приручили», чего в нашем случае лис тебя делать и не просил! Ганс, открыв заранее рот, растерянно поморгал и только потом сомкнул челюсти. Взгляд его, распаленный, горящий, разом похолодел. Он отвернулся от меня и отозвался: – Нет, не читала. Я замолкла. Сразу стало как-то неловко. Со мной так часто – наговорю в запале лишнего, вроде бы правду, и потом только подумаю: а ведь кому-то это может оказаться ощутимым ударом в спину. – Ганс, – нерешительно позвала я, – не обижайся. Я просто хочу помочь, ты только… – Тебе не кажется, что ты слишком много чужих судеб берешь на себя? Какое тебе до них дело? – датчанин вскочил и навис надо мной, испепеляя взглядом. – У тебя что, своих проблем нет, заняться нечем? Как ты поможешь, да и что получишь в ответ, душевед ты малолетний? Ты и помогаешь-то по принципу «хотела как лучше – получилось как всегда». Всех не осчастливишь. Что ты вообще можешь? Успокойся, наконец, и живи своей жизнью! Я буквально вросла в кресло. Вот оно, мое «я», мое эго, которое я облекла вот в такую форму, довлеет надо мной. А я ему противлюсь всегда, но ведь верно говорит. И правда, зачем? А затем, что не он один составляет мой характер. – Ганс, – моя рука потянулась к его – если он прибьет меня сейчас на месте, то я смогу сказать, что хотя бы попыталась, – тебе, уж тебе-то я смогу помочь, правда. Мне это по силам. Нужно только знать, почему все так, что этому виной. Он попытался было машинально сжать кисть в кулак, но я уже успела взять его за руку. – Я должна узнать тебя настоящего, чтобы проложить к нему дорогу. Датчанин покачал головой. Он не верил мне – естественное дело. Я и сама-то с трудом в это верю. Но, может, все не так тяжело? Ганс отступил назад, давая мне подняться, и закрыл глаза. Я поднялась с кресла и тоже опустила веки, не понимая, в общем-то, что я делаю и зачем. Темнота перед глазами, в ней в причудливом танце плавали яркие вихри, переливались всеми цветами непонятные узоры – все как обычно, и тут потянуло холодом. Спина и конечности покрылись мурашками, я поежилась, запахнула толстовку и только тогда поняла, что уже не сжимаю руки датчанина. В недоумении распахнув глаза, я ничего не смогла сказать. Повсюду, куда только хватало глаз, возвышались деревья, большие, величественные, местами на которых обосновались заросли моха. Откуда-то сквозь толщу темно-зеленой кроны пробивались лучи закатного солнца, окрашивая все, на что падали, в алые тона. Здесь стояла тишина, непривычная слуху городского жителя. Только ветерок едва слышно перебирал листву над головой, траву под ногами, да где-то щебетали провожающие день птицы. Я так давно не была в лесу, а в таком тем более. – В Дании мало лесов, – послышалось из-за спины. – А мне, надо же… повезло появиться на свет там, где они есть. Я обернулась на голос и поглядела на Ганса. Он стоял поодаль и всматривался вниз. – Соскучился по Родине? Ты ведь только так можешь на ней бывать? – спросила я, приблизившись. – Эта сучка не любила меня, – процедил датчанин, – что ж, я отплатил ей тем же. Он выглядел не просто сосредоточенным, а каким-то напряженным, словно его нервы вместе с телом были натянуты струной. Определенно он ждал чего-то, но я не решилась спросить чего, потому просто проследила за его взглядом. Мы стояли на холме. Не слишком высоком. Внизу, петляя между деревьями, по довольно низкой траве вела тропинка, но зелень не вытоптана, а просто чуть примята. Видно, тропка не была широко известна среди людей. Мое боковое зрение уловило то, как мелко содрогнулись плечи Ганса. Я отвлеклась от мыслей и обратилась в слух. Шелест травы усилился, но дело тут было уже не только в ветре, чему свидетельствовали тихие всхлипы. Из зарослей появилась фигура. Досадуя на оставшиеся в сумке очки, я прищурилась, чтобы разглядеть ее получше. Это был мальчик. Он брел, прихрамывая и время от времени припадая к стволам деревьев. Я покосилась на Ганса. В его лице что-то изменилось, но на этот раз, сделав его почти неузнаваемым. Никогда не видела его таким, никогда не видела рассекающие его лоб морщины тревоги, какой-то боли и… сожаления? Видимо, он заметил мое внимание, потому развернулся и пошел по гребню холма в ту же сторону, куда брел мальчишка. Теперь мне уже стало понятно, кого я сейчас вижу. Мы шли так, неспешно, уже несколько минут. Я не сводила глаз со спины призрака безрадостного прошлого. Закат. Вечер всегда был моим нелюбимым временем суток. Несмотря на радующие глаз краски, в которые окрашивалось небо, становясь достойным кисти лучшего мастера, он приносил в мою душу тоску, несознательную и необъяснимую. Даже не ночью, а вечером я чувствую упадок сил, глупую скорбь по умирающему дню. А этот вечер, судя по всему, никому из нас не принесет ничего светлого. Слух уловил все приближающееся журчание воды. К тому моменту, когда стало видно, что горка заканчивается обрывом у озерца, Ганс уже едва плелся где-то позади. Более чем уверена, что ему совсем не хотелось во второй раз сталкиваться с тем, что ждет его внизу. Я же не разделяла его чувств, потому поспешила вперед. Когда я спустилась с холма, мне открылась просто сказочная картина. Водоем наполняла кристально чистая вода, на пару метров впереди, казалось, можно было даже посчитать лежащие на дне камушки. Водная гладь, окрасившаяся от неба в иссиня-красные тона, отражала подернутыми легкой рябью деревья, обступающие озеро. Неподалеку, звонко журча, бежал по камням ручеек, посверкивающий в закате. На самом краю берега, где мелкая галька смешивалась с мокрым песком, едва ли не упал тот самый паренек. Я подошла к нему и почувствовала пробежавшую от шеи к лопаткам судорогу. Мальчонке было от силы лет десять. Склонившись пониже и зачерпнув ладонями пригоршню воды, он плеснул ею себе в лицо, болезненно зашипев при этом. Стекая по лбу, щекам и подбородку, в озеро падали капли, и мутные бурые разводы расходились по водной глади, подкрашенные отнюдь не заходящим солнцем. Капли падали на футболку с разодранной спиной, кажется, когда-то бывшую белой, на серые мешковатые штаны с дырками на коленях. Капли падали, на разбитые коленки, стекая по ссадинам на предплечьях и локтях. Горло футболки тоже было порвано, и без того большая, она теперь болталась на плечах. Капли падали с запутанных волос, темных с серым пепельным отливом, с челки, сосульками свисавшей вниз. Капли падали с кровоточащего подбородка, но сначала от уголков ярких глаз бежали по щекам, затекали между разбитыми красными губами. Мое сердце защемило, я присела на корточки, глядя, как мальчик с таким знакомым лицом аккуратно умывается, избегая касаться носа, где красовалась ссадина и расплывающийся синяк. Между судорожными всхлипами я услышала: – Веришь, пару-тройку переломов назад мой нос выглядел гораздо лучше. Я повернула голову к почесывающему переносицу Гансу. Слов у меня не было, да и какие тут можно подобрать? Раздался стон, машинально обернувшись на него, мне пришлось сильно пожалеть об этом. Вместе с нитью крови и слюны мальчик вытащил изо рта нечто маленькое и белое. Кажется, зуб и, кажется, премоляр. Нить оборвалась и прилипла, жутковато завернувшись, к губе и подбородку. За спиной, которую мне снова свело судорогой, моей обычной реакцией на чужие увечья, вновь послышалось приглушенное пояснение: – «Болванку» поставил только лет в тридцать. – Раздался странный звук, кажется, датчанин постучал ногтем по коронке. – Раскрошился он как-то неудачно, что за ощущения были, когда мне осколки вычищали… Циничность на этот раз его не спасла – голос Ганса предательски дрожал. Да и плечи мальчишки затряслись. Зажав обломок в кулаке, он опустил голову, из груди его вырвалось нечто среднее между глухим безнадежным стоном и скулежом. Он заплакал, но не визгливо или навзрыд, слезы просто катились по изувеченному лицу. Он даже не шмыгал носом – перелом не давал. Я аккуратно повернула голову, пытаясь посмотреть на Ганса. Я ведь помню, с какой брезгливостью или жестокой насмешкой он глядел на меня, когда я зло рыдала от собственного бессилия. Ни разу не помню жалости, промелькнувшей в его глазах, или сочувствия. А сейчас, глядя на желваки, гуляющие под кожей от плотно стиснутых зубов, я пытаюсь и не могу вспомнить, видела ли я его таким когда-то. Он не смотрел на юного себя – опустил глаза, будто виноват в чем-то, или просто не знал, как ему реагировать. Раздался хруст камней. Мальчик попытался встать, но оперся, видимо, на больную ногу. Короткий вскрик, на остром камешке остались темные разводы. Он на этот раз повернулся ко мне другим боком, только тогда я увидела, что пряди волос справа значительно темнее и слиплись клоками, кожа головы в том месте разодрана, а с виска так и не смыта бурая засохшая дорожка. Не успела я подумать, чем чревата такая травма, как спина мальчишки выгнулась дугой. Хлюпанье, надрывный стон, хрип… Пошатываясь, на четвереньках он отполз в сторону и обессилено обвалился на мелкие камешки. – Это сотрясение оказалось сильнее, чем сначала могло показаться, – в тишине, нарушаемой сиплым дыханием, вновь прошелестел голос Ганса. Он замолчал, но я не стала его расспрашивать. Почему-то мне казалось, что сейчас он сам все расскажет. – Последствия усилила осложнившаяся пневмония. Конец этого лета выдался холодным даже для меня. Больницы поблизости не было, ну, а когда я все же оказался там, ты знаешь, что произошло. Мальчик поднялся и медленно пополз к незамеченному мной ранее скопу веток. Они были большими, маленькими, прямыми, ветвистыми и сложены по типу шалаша. Сверху его накрывал раскидистый куст и местами изодранная ткань, что-то вроде брезента. Откинув ее лохмотья, свисающие до земли, ребенок залез в эту «норку», повозился там и затих. Только поскуливал и подвывал иногда, как побитый бездомный щенок, и осторожно хлюпал носом. В моем горле поднялся колючий ком и болезненно там заерзал. Холод добрался уже до самых костей, руки подрагивали, челюсти постукивали. На плечо мне легла рука. Я мгновенно прижала продрогшие пальцы к отчего-то все еще теплой коже. – Больше здесь не на что смотреть. Я послушно закрыла глаза. В следующий момент мне стало тепло, а потом даже жарко. И вот тогда-то все мое тело и челюсти пошли ходуном. Судорога не отступала несколько минут, даже по щекам побежали слезы, пока перед моим лицом не оказалась кружка с приятно горячим чаем. Я припала к ней губами, обхватив непослушными пальцами, но Ганс все же ручку не отпустил. – Это еще ничего, – бормотал он. – А вот когда после такой погоды акклиматизация идет в южных странах, в Мексике, например, вот тогда плохо, можешь мне поверить. – За что тебя били? – задала я, наконец, придя в себя, глупый, но очень интересующий меня вопрос. Но датчанин недовольства не высказал, а просто ответил: – По самой простой для разумения причине: за то, что не мог за себя постоять. Да и некому было. – Но почему не обратился за помощью? – К кому? Жалоб не любят – даже если все разом прикинутся раскаявшимися, а тем более понесут наказание, то потом тебе просто не жить. – Ты хотя бы отбиваться пытался? – Нет. – Почему?! – впала я в откровенное негодование. Ганс замолчал. Он достал пачку сигарет, повертел ее в пальцах, достал папироску, закурил… Я подавила чих и продолжала терпеливо ждать ответа. – Боялся, – выдохнув дым, собрался он с силами. – Всего. Людей, их агрессии. Крик, удары – они деморализовали меня. Не мог я отвечать, тело переставало слушаться. – Как же ты в армии служил тогда? – недоверчиво протянула я. – Сначала боялся, до армии, а потом они дали повод ненавидеть их. Ты знаешь, из каких я соображений отправился туда? – Из каких? – Я думал, что если повезет, то отправят в горячую точку, где я смогу убивать. И убивать безнаказанно. – И как? – решилась я спросить, понимая, что ничем хорошим этот план закончиться не смог бы. – Меня разубедили, – датчанин грустно усмехнулся и стряхнул пепел в пустую кружку. – Все оказалось гораздо прозаичнее, ведь я почему-то не думал, что моя жизнь так же хрупка, как и их. Радуйся, что ты не знаешь, что такое война. Страх вернулся, и был это непреодолимый, панический, животный страх за свою жизнь. Он задушил во мне все остальные желания, побуждения, все, до чего смог дотянуться. Я был готов буквально на все, чтобы сохранить жизнь. – А сейчас? Датчанин, упершись локтями в колени, посмотрел на тлеющую папиросную бумагу. – Да и сейчас тоже. Наверное, это желание просто стало чуть более адекватным. – А люди? – Тебе нравится этот стол? – вдруг спросил Ганс и похлопал рядом с собой по столешнице. – Ну… Он неплохой, – опешила я. – Только не очень удобный. – А ты будешь горевать, если по каким-то причинам придется его отправить на свалку? Например, надоест он, или ты его доломаешь. – Нет, конечно. Куплю что-то похожее, но удобнее, – я хмыкнула и только после этого поняла суть его аллегории. – Люди – это, как мебель, вещь необходимая, но не незаменимая. Ты берешь то, что отвечает твоим запросам. Когда они меняются – ты меняешь вещь. – До этого кресла, – задумчиво протянула я, касаясь рукой подлокотника, – у меня было другое. Старое, разломанное, но я так привыкла к нему, привязалась, что новое до сих пор не кажется мне удобным. – Глупо привязываться к вещи, особенно ко сломанной. Ты же отдаешь себе отчет в том, что всю твою жизнь она тебе не прослужит. Рано или поздно, если и не надоест, придет в неисправность. – Но если она твоя, то больше вероятность, что сломаешь ее именно ты своим небрежным отношением. Ты ведь не тот человек, который сломя голову гонится за последними всхлипами моды. Ганс зажал в зубах фильтр. Я тоже молчала. – Ты обещала помочь, – затушив пальцами окурок, он выбросил его в кружку и едва слышно пробормотал: – Так помоги… – Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Не знаю, – покачал он головой. – Я просто не хочу вот так доживать остаток своих лет. Хочу, чтобы во мне изменилось хоть что-то. – Так почему не изменишь сам? – Боюсь. Я не знаю, что со мной потом станет, если все пойдет не так. – Но ты же уже будешь не один. – Откуда тебе знать? – Я помогу, – твердо кинула я. – Но ты мне почти не известен. Дай возможность узнать – покажи. Тогда я буду знать, что делать. – Мне уже страшно от мысли о том, что ты можешь придумать, – мрачно хмыкнул датчанин. – Зачем ты так?.. Ну, покажешь? – Хорошо. Учти, ты сама попросила. – Он слез со стола и, предвосхитив мое желание встать, уточнил: – Но тогда не сегодня. Нам обоим уже пора. После этого развернулся и двинулся к двери. – Ганс? – М-м-м? – не останавливаясь, отозвался он. – А эта твоя тяга к… к Шкиперу, она потому, что он сильный человек? Ганс замер и обернулся. В его глазах плясали черти, а на губах расползлась озорная ухмылка. – Я просто мечтаю от души трахнуть этого натурала. Ты видела эту восхитительную солдатскую задницу? Оставить на ней свой след, например, в виде татуировочки, и помирать можно со спокойной душой! Воспользовавшись тем, что мой дар слова решил позорно капитулировать, датчанин торжественно прошествовал из комнаты. Хлопнула дверь. Неподалеку заиграла знакомая музыка. Я открыла глаза и вперила взгляд в потолок все еще темной комнаты. Что за человек такой, как его разгадать? Почему теперь я не могу понять, что из этого – игра? И не было ли все то, что я видела сегодня, его мастерски отыгранной ролью в очередном розыгрыше? А если нет, то… – Вот это ни фига себе скорость процесса реабилитации! – озадачила я своим восклицанием трущуюся о мое запястье кошку.