Сломанные игрушки

* * * «Не бросайте, люди, кукол!» Детская – это такое место, где, казалось бы, должна царить гармония, радость. Детская в квартире Самойловых всегда была похожа на помесь поля боя с моргом: по всей комнате вечно валялись резиновые зайцы с оторванными ушами, безрукие, безногие и безголовые солдатики, плюшевые мишки со вспоротыми животами и спинами, марионетки со связанными руками и ногами, прогрызенные и помятые кубики, машинки без колес. Глеб «игрался». Все дети «играются», как умиленно говорят родители. Только игрушки обычно остаются целыми, а тут – наоборот. Ирина Владимировна к трем годам младшего сына уже не могла вспомнить, сколько игрушек она ему купила – они редко когда выдерживали больше трех-четырех «игрулек», следуя в мусорное ведро под громкий плач малыша. Глеб «игрался», а его родители почти с ужасом взирали на то, как их сын мял, рвал и кусал купленное. - Ириш, знаешь, чего я больше всего боюсь? – не отрывая глаз от сцены расправы над игрушками, сказал Рудольф Петрович. - Чего? - Того, что когда он вырастет, будет так же ломать людей, чуть-чуть с ними поиграв, а люди – их заново в магазине не купишь. И больше всего я боюсь, что он может поиграться так со своими близкими и бросить их… * * * «Весь день льет дождь, Бьет по стеклам и по крышам, Весь день ты ждешь…» Вадим вообще ненавидел дождливую погоду, почти до аллергии на нее. В дождь у Самойлова-старшего всегда происходили какие-то неприятности. Вот и теперь под дверью квартиры, в которую он милостиво пустил младшего после его развода, рыдала какая-то девчонка. Может, шлюха, которой младший по обыкновению не заплатил, может, брошенная им после бурной ночи фанатка, может, просто до одури влюбившаяся поклонница «Агаты», мечтающая встретить кумира, – не известно. Но факт – девочка ревела уже часа три без перерыва, и ни телевизор, ни музыка на всю катушку не могли заглушить всхлипов, раздававшихся из-за входной двери, и это порядком действовало Вадиму на нервы, но врожденная самойловская лень не пускала его открыть дверь и отправить девочку лесом. Сам же виновник спал, как сурок, ни на что не обращая внимания. Наконец, старшему этот скулеж, периодами переходящий в надсадный вой, порядком надоел, и он решил все-таки узнать, что ж там за «Кончита» томится в ожидании своего «Резанова». Оказалось, что Глеб действительно, в отсутствии Вадима, который по ему одному известным делам обретался последние дни в Екатеринбурге, наобещал бедной девочке вечной любви, а потом послал лесом. Девочка же была в самых растерянных чувствах и не знала, что ей делать полагается в таких случаях. Посередине интересного диалога Глеб тенью отца Гамлета нарисовался за спиной брата. - Я ж тебе сказал – иди нахуй! – практически прошипел он девчушке. - Глеб… Но… Но… Ты же… Говорил же… Что мы… - она хлопала большими серыми глазами, теребя в дрожащих руках молнию ветровки. - Никаких мы, поняла? Ты свое получила, я – тоже, так что шуруй отсюда! - Но… Как же?... Как так?... - А никак! – рявкнул Глеб, отодвигая опешившего Вадима, разделявшего его и неудавшуюся пассию, - Ты сейчас идешь туда, откуда пришла! – он быстро нацепил тапочки, вылетел в подъезд, вызвал лифт и в пару минут выдворил юное создание из относительно теплого помещения в дождливую осень. Вадим наблюдал из окна за драматической сценой, достойной подмостков МХАТа. Потом младший ушел, а девочка осталась на улице. По ее лицу, смешиваясь со слезами, текла холодная дождевая вода, она же сама смотрела щенячьим взглядом в окна, надеясь, что за ней вернутся, и то, что наобещали ей ночью, все-таки станет реальностью… - И? – абсолютно без интонаций спросил Вадим, когда услышал, что за Глебом захлопнулась входная дверь. - И ничего. Я ее снял. Подумаешь, сказал лишнего, - фыркнул тот, по-кошачьи стряхивая с себя ледяные капли, - Она знала куда и на что идет. Она согласилась. - Послать что ли по-нормальному не мог? – пожал плечами старший, - За мной так не бегают почему-то. - А и хуй с ней. Что с такой будет? Ни-че-го. А у меня еще сто таких будет. Неужели не понятно?, - Глеб разошелся, - Я что, от этого хуже стану? Как сказал бы сейчас дядя Саша, «более предательным»? Или мне хуже станет? Нет. Вот и похуй, - он плюхнулся в кресло и закурил. - Идиот, - хмыкнул Вадим, не отрывая взгляда от одинокой фигурки под окном. Глеб «игрался». * * * «Отдадут, не спросят, отдадут, Отдадут, руками разведут! … И ты грустишь…» - Не, а нахуй оно нам надо? Мы и так полжизни тут ебемся! Причем, заметь, оргазма уже не получаем, - фыркал Глеб, - Уж не знаю, как тебя, а меня эта фригидность заебла в корягу. - То есть ты предлагаешь уйти в творческий отпуск, так? – Вадим внимательно смотрел на брата из-за очков, склонившись над бумагами. - Нет, Вадик, я предлагаю вообще развалить эту ебаную «Агату» ко всем хуям. - Ты хоть понимаешь, что здесь у нас и тыл надежный фанатский, и относительный достаток, и большая часть нашей творческой жизни? - Я понимаю, но я уже заебался. Мы с тобой выставили рамки, и я не могу ни туда, ни сюда: шаг влево, шаг вправо – расстрел на месте. А мне другое интересно. - Хорошо, что тебе интересно? Воспевать водку? Рассказывать о том, какой ты невъебенный разрушитель системы и себя? Петь о том, как и в каких позах ты ебешь своих блядей? Это, да? - Да! Представь себе! – Глеб уже перешел на крик. - А о людях ты подумал? О тех, кто с нами работает, о фанатах подумал? – Вадим угрожающе свел брови над переносицей. - Кто работает – новые места найдут, фанаты – поплачут и успокоятся: музыки на свете еще дохуя. Конца света, как видишь, не будет, - младший гордо задрал подбородок. - Ты – идиот, Глебка. Ты понимаешь это. - Да, - Глеб перегнулся через стол, - Да, понимаю, - ядовито выдохнул он прямо в лицо брату, - Только я пусть и идиот, но иду к новому, а ты умный, правда, закосневший по самое не хочу. Ты как застыл в районе «Опиума», так и не сдвинулся ни на шаг. - Ты, наверное, забыл, что ты здесь, благодаря мне, - Вадим притянул младшего к себе за грудки, - И что не сделай я этого, ты бы так и мыл пробирки в Асбесте за пять тысяч в месяц, и бухал, сидя у матери на шее, а хиты свои голосил бы по синей дыне в подворотне. Не думал о таком? – Глеб отрицательно мотнул головой, - Так вот подумай. И не смей, слышишь, не смей диктовать мне свои условия, и говорить, что я застыл и торможу тебя. Ты без меня мало что сможешь, потому что никто не впряжется кроме меня решать ВСЕ твои проблемы. Нет таких ломовых лошадок, Глебушка. - Я все равно не собираюсь оставаться. - Тогда хотя бы давай уйдем по-людски, - Вадим отпустил брата и оттолкнул его от себя. - Ну ладно, - младший снова вернул себе надменно-гордый вид, - Давай по-людски. А потом у меня будет своя группа, и она будет лучше, и я буду известнее и интереснее, а ты останешься на этом же месте. Один. Со своей «Агатой» и «Опиумом», если не со стройотрядом в башке. Глеб отыгрался. * * * «И уж скоро полночь на часах, И у куклы слезы на глазах...» Свобода Глеба оказалась равна первой стадии популярности, будто он дорвался до того, чего раньше не было – алкоголя, наркоты, девочек. Хапал все полной ложкой, оказываясь перед концертом в переносном состоянии – Самойлова нужно было просто переносить на площадку. И вообще экс-Агатовца повсюду начали преследовать скандалы и сплетни. Не сказать, что их раньше не было, но вот с появлением новой группы они начали преследовать его в двойном объеме. Его брата тоже. Песни? По поводу песен Вадим был прав, но Глеб с упорством осла на горной дороге отказывался принимать это. Он изъебывался, как только мог, но неизбывная тоска от того, что он оказался неправ, была не лучшим стимулятором творчества. Успех? Скажем так, по сравнению с «Агатой Кристи», новая группа Глеба была успешной со знаком минус. И не потому, что на новые песни никто не клюнул. Клюнули, да еще как клюнули. Только вот, действительно, впрягаться за младшего Самойлова никто не собирался. Не было таких ломовых лошадок, поэтому с сольными выступлениями «Матрица» выше клубов прыгнуть не могла, хотя потенциал имелся, большой потенциал, благо во втором альбоме, а потом и в третьем Глеб плюнул на внутренний спор со словами брата и начал писать другое. Вся проблема была в другом: Глеба никто не подталкивал (ну разве что в очередной запой), не любил, не решал его проблемы, не носился с ним, как с писаной торбой. А Глебу это было нужно, как воздух, нужно. Снейк только пытался организовывать концерты, что у него получалось крайне херово, да держать группу на определенном медийном плаву, что тоже как-то не особо удачно выходило. А Глеб – вроде бы, главный двигатель группы чувствовал себя не у дел и вообще лишним. Водка, наркотики, передоз. Хорошо хватило сил и ума набрать номер Вадима, который прилетел сразу же, узнав, что младший допрыгался. Нет, Вадим и раньше был в курсе дел – имелись доброжелатели, которые сообщали ему, что творит его любимый братец, да еще и во всех подробностях. А тут оказалось несколько другое – Глеб в луже блевотины и собственных слез. Собственно, и передоз-то не передозом оказался – просто, как говорится, не в то горло все пошло. Вадим до утра сидел с братом, говорил ему, что все будет хорошо, нес какую-то обнадеживающую чушь, гладил по голове, держал Глеба, как младенца, на руках, обещал свою помощь в случае «если что». Боль младшего всегда брала его одновременно и за горло, и за яйца – слишком научился за всю жизнь чувствовать то, что чувствует младший и слишком боялся его потерять насовсем. Утром Глеб очнулся с жуткого бодуна, а рядом сидел так и не уснувший той ночью Вадим. - Какого хуя? – просипел младший. - В смысле? – поднял бровь Самойлов-старший. - В смысле, какого хуя ты тут делаешь? – прокашлявшись сообщил Глеб. - Тебе ночью было плохо, ты позвонил, сказал, что ты то ли помираешь, то ли дознулся. Я приехал. Всю ночь тут с тобой и просидел. - Нет, спасибо, конечно, за все хорошее, а теперь будь добр, иди нахуй. - Не понял, - глаза Вадима тут же приняли форму пятирублевых монет. - Я ж сказал: спасибо, иди нахуй, - Глеб приподнялся на локте, - Больше я ни в твоей помощи, ни в тебе не нуждаюсь. Понятно? - Как-то не очень. - Нахуй ты мне не нужен, пиздуй отсюда. Так понятнее. - Понятнее. В том смысле, что ты, Глебушка, свинья ебаная, - старший накинул валявшуюся рядом куртку и резкими шагами пошел к входной двери, - Больше от меня никогда и ничего не жди. Хватит, поиграл уже, - дверь хлопнула, скрыв за собой Вадима. Глеб заигрался. * * * «Кукла Маша, кукла Миша, Кукла Саша и Ариша, Просто годы детские прошли...» Когда одиночество берет за жопу, сложно оставаться крутым и непробиваемым. Можно, конечно, если ты – высокоуровневая личность. Глеб такой личностью не был. Для него все стало сложным. Желания исчезли, текстами, произведенными в изрядном количестве можно было уже подтираться в туалете, мир стал блеклым и скучным. Но суть-то была не в том. Глеб отчаянно хотел бежать. Бежать почему-то хотелось в детство: там было тепло, спокойно, надежно и хорошо. Только от детства не осталось воспоминаний: все игрушки были сломаны им все в том же детстве. Были фотографии из наполовину пожелтевшего, наполовину посеревшего альбома, испачканного постоянными переездами. Фотографии были, но они только распаляли тоску и зависть к тому кудрявому мальчишке со счастливой улыбкой. Не осталось ничего, что бы могло отправить Глеба в счастливое детство. Телефон молчал уже неделю – звонить было некому, да даже если бы и было кому-то звонить, то все равно звонили бы по делам, а не самому Глебу. Те, кто мог бы звонить самому Глебу, давно безжалостно выгнаны им самим, вычеркнуты из его жизни. Номер Вадима уже почти полтора месяца не отвечал. «Сорок дней», - хмыкнул про себя Глеб. Старший, видимо, специально озаботился тем, чтобы брат как можно позже узнал о его смерти. Так, наверное, всегда происходит: когда мы что-то имеем, то не обращаем на это внимания, как на что-то обыденное, а потом, потеряв, понимаем, что это что-то было, по сути, одним из самых главных в жизни. И от осознания этого на Самойлова накатывала безумная тоска, такая, что можно было выть, лезть на стены, биться об них головой, «ломать стекло, как шоколад в руке», но не избыть ее. Смерть почему-то не казалась выходом. Скорее, она представлялась входом в нечто еще более страшное, но в отличие от жизни – бесконечное. А жизнь шла своим чередом. За окном ездили машины, куда-то спешили люди, горел в окнах свет, и только в маленькой комнате клубами табачного дыма висели тоска и тишина. Глеб затушил докуренную почти до самого фильтра сигарету и посмотрел на часы. Они показывали 17.15. Нужно было собираться на репетицию. Его жизнь должна была идти. Только уже совсем по-другому. Глеб доигрался. «Просто дети стали старше, Просто-просто все мы подросли!» _______________________________________________ Песня: "Иванушки International" - «Кукла»