Разберемся.

- Что ты сделала? Тишину церкви нарушил громкий и непривычно требовательный вопрос Элайджи. Его голос, эхом отражавшийся от стен помещения, и до жути обеспокоенный взгляд словно приковывали к земле, не давая Хейли возможности выпасть из этого сконфуженного состояния или хотя бы протяжно вдохнуть должную порцию кислорода. Она замерла на одном месте и не посмела изменить в своем выражении лица ничего, что могло бы дать ему возможность увидеть всю ту вину и сожаления, не дававшие ей покой с того момента, как она прочла то, что должно было остаться в тайне. Личный и сокровенный секрет благородного Древнего, выполнявшего последнюю просьбу умершей возлюбленной. А она просто взяла и нахально ворвалась в его мысли, хранившие такую же протяжную вину и боль, какую сейчас чувствовала она сама. Только Майклсон несет за собой чувство вины на протяжении более ста лет, а Хейли всего два дня. Она вообще не имела права лезть в чужую жизнь. Это ведь его трагичная история любви, его Селеста, следовательно, и его решения относительно спокойствия её души и сохранности могилы безжалостно убитой ведьмы. - Слушай, она сказала, что..., – Хейли все-таки вдохнула немного воздуха в легкие и сорвалась с места, приблизившись к нему всего на шаг и так нервно теребя свой тонкий бархатный шарф в руках, что, кажется, там уже скоро протрется дырка. Элайджа её даже не слушал. Он сел на ближайшую скамейку и, подперев руку о колено, рассеяно глядел в пол, вероятно, думая, что ошибся в ней, доверился не той, полагал, что заточенная в их семейную драму волчица не такая, как все, кого он знает. Не такая, как его брат и сестра. Или Кэтрин, например. Но Хейли была именно такой. Мятежной, независимой от чужого мнения, хотевшей в глубине души полноценной семьи и счастья, но прятавшейся за лицемерными поступками и необдуманными действиями. Такой она была до Нового Орлеана, и теперь Маршалл терзалась в сомнениях, осталась ли она той бессердечной стервой, действующей только в своих интересах? Может и так. Её разве это волнует? У нее будет ребенок, которого Хейли уж точно никому не отдаст, она в этом уверена; ей стало больше известно о своей семье и, возможно, со временем станет известно еще больше; у нее прекрасная защита и ей не о чем волноваться. Хорошо, неприятности в виде огромных сверхъестественных бурь и атак со всех фронтов – для семейки Первородных вампиров нормальное начало дня, но они всегда умудряются выйти сухими из воды, лишь слегка запачкавшись темно-алой кровью невинных жертв их каждодневных “приключений”, иногда в своей собственной. Элайджа в таком случае почти не показушно вытирает рот весьма удачно подготовленной салфеткой, помогает Марселю, отряхивает штаны и пребывает за всеми этими маневрами в совершенном спокойствии, а засохшая кровь на его подбородке продолжает идти ручьем вниз по шее и застывает на уровне кадыка. Для сравнения – Клаус стирает собственную кровь с лица резко и брезгливо, всегда левой рукой и всегда не оставляя ни одной капли. Маршалл прерывает свои внезапно ушедшие в не том направлении мысли, когда Элайджа поднимает на нее свой неизменно проникновенный взгляд. - Почему ты это сделала, Хейли? – его карие глаза упрямо смотрят в её зеленые, желая услышать ответ и разобраться во всем без криков и недопонимания. – Заключать сделку с Софи Деверо, не сказав никому – это… - Глупо? Безрассудно? Отчаянно? - Смело, – на полном серьезе произносит он. – Но также легкомысленно. Хейли тяжело сглатывает. Майклсон вновь опускает голову. - Так значит я легкомысленная. Конечно. Но угадай что? Ты ничего не сможешь с этим поделать. Я делаю то, что хочу, и мне плевать на других. И этим мы с твоим братом похожи. Можешь пытаться исправить его сколько хочешь, но меня ты изменить не сможешь. Ни своими милыми улыбками, ни благородными поступками, и твоя доброта не способна сделать весь мир таким светлым и пушистым! На свете полно подонков и сволочей, а ты весь из себя джентльмен хренов не можешь постоянно всех спасать и считать, что за это люди вокруг тебя должны в благодарность совершать хорошие дела. Прекрати стоить из себя рыцаря в начисто отглаженном костюме, ясно тебе?! Плевать я хотела на тебя, твою гребанную семью и твою драгоценную Селесту! Плевать!!! Пусть она хоть в гробу перевернется, пусть восстает из мертвых и делает эти ведьмовские вудо-штучки, а ты, конечно же, будешь целовать ей пятки и параллельно стараться вправить мозги своему братцу и сестре, пытаясь угодить всем. Какое мне до этого дело, а? Да пошли вы все… Элайджа неожиданно оказывается прямо напротив неё. Хорошо, наверное, иметь вампирскую скорость. От этого резкого движения Хейли пошатнулась, успев схватиться за край куртки этого Первородного щёголя, но незамедлительно отпустив его и безуспешно пытаясь побороть желание посмотреть в наверняка осуждающие карие глаза. Его взгляд непроницаем, невозможно понять злится он или ему её жаль. Хейли думает, что если он не злится, то тогда Майклсон полный идиот. - Ты могла пострадать. - От чего? Софи не могла навредить мне через телефонный звонок, потому что такого заклинания, которое убивает от одного нажатия на кнопку “принять вызов от чокнутой ведьмы, которая хотела использовать меня, чтобы манипулировать всеми вами”, просто не существует. - Ты так в этом уверенна? – он теперь уже насмешливо посмотрел на неё, чуть улыбаясь. - Издеваешься? - Нет, но тебе действительно не стоило ходить в поместье, искать мой дневник, а потом выдавать все за… – его лицо вдруг озаряется пониманием. – Что она пообещала тебе, Хейли? Её руки мнут шарф, не жалея почти порвавшейся ткани, ногти еле ощутимо впиваются в ладони, а в животе что-то сжимается тугим узлом. - Она сказала, что может снять проклятие с моей семьи. Жалость вперемешку с чересчур пугающим пониманием проскальзывает в его глазах, и Маршалл хочется провалиться сквозь землю. Он вдруг нежно накрывает её ладонь своей, как тогда, в машине, и начинает бродить по смуглой руке своими колющими электрическим разрядом пальцами, на что её тело незамедлительно реагирует мурашками удовольствия. Из-за наступающего наслаждения хочется закусить нижнюю губу и прикрыть глаза, но Хейли сдерживается. Элайджа продолжает непрерывно смотреть на неё заботливым упоительным взглядом, заставляющим забыть обо всей неразберихе с Софи и Селестой, о недавно вспыхнувшей ярости, о глухо отдающемся чувстве вины. Все это не имеет значения, когда он вот так смотрит и вот так держит её руку. И не смотря на то, что на улице сейчас происходит черт знает что, смерч или ураган стихийной магии “приболевшей” Давины, Хейли абсолютно все равно на это. Находясь в опьянении чувств, не желающих больше скрываться лишь в её изнуряющих и чуть мазохистских мыслях, волчица сплетает их с Майклсоном пальцы и застывает в таком положении, и не думая отпускать вампира, которому следовало бы выйти отсюда, идти спасать город, который он сам же и помогал построить когда-то давно. Это его город. Его и его семьи. Но она ведь тоже теперь часть семьи, правильно? Ей тоже нужно думать не только о себе, но и о том, что творится вокруг. - Эл…, - с горечью в голосе шепчет Маршалл. – Мне… очень… я не… Когда его теплые руки обхватывают её горящее лицо, вся неожиданно появившаяся робость куда-то так же неожиданно улетучивается, и Хейли первой примыкает к его губам. Элайджа, казалось, растерялся и, воспользовавшись этим, она настойчиво проникла языком в его рот, поддаваясь вперед и углубляя поцелуй. Послав все морали к черту, Майколсон сдался. Он стал ласкать её сладостные губы, одной рукой гладить жесткие волосы, а другой цепляться за округлившуюся талию. Волчица же яростно проклинала этот дурацкий шарф, который она непонятно зачем взяла с собой и который мешал ей прижать Элайджу к себе еще сильней, положить руки ему на плечи, шею, лицо или запустить их в его волосы. Она скидывает ненужную ткань на пол и наконец-то может обхватить его шею вспотевшими руками. Её нервы на пределе, кровь в висках бурлит, а сердце бешено стучит, да так, что Первородного вампира с его безупречным слухом, вероятно, это жутко бесит. Но если это и так, он не подает виду, продолжая целовать её настолько нежно, что у Маршалл буквально сносит крышу. Крохотный поцелуй в уголок губ, и он отстраняется. Хейли ощущает себя как никогда изможденной. Слабой, изнуренной, полностью выбившейся из сил. Ломающейся. Элайджа говорил, что все, что разбито, можно починить. В данный момент он сам её разбивает, причем вдребезги, рушит образ бесстрашной гордой упрямицы, все время стоявшей на своем и не желающей подчинятся или принадлежать кому-либо, сгибает её пополам, меняет. - Мне жаль, - все же хрипло произнесла волчица. Он как-то странно смотрит на нее. Уже не осуждающе, не насмешливо, не грубо, не нежно. Никак. - Если ты злишься, просто скажи. - Я бы мог злиться на тебя, - он вновь подходит ближе, и у Хейли в голове появляется какая-то совсем ненормальная и глупая мысль, от которой она никак не может избавиться: “Позволь мне поцеловать тебя еще раз. Пожалуйста. Посмотри на меня с такой же нежностью, с какой ты меня целовал. Пожалуйста,… только не становись равнодушным. Прошу”. – Но ты сделала это ради своей семьи. Так что я понимаю. И не злюсь. Отворачиваясь, Элайджа дарит ей легкую улыбку, но это её не успокаивает, и в груди у волчицы продолжает учащённо биться сердце. Он уже почти подходит к выходу, когда Хейли кладет обе руки на живот, опустив глаза в пол. Почему ему нужно уйти прямо сейчас? Неужели нельзя остаться и окончательно убедить её в том, что он действительно не сердиться? Зачем оставлять её с этим чувством неопределенности? - Хейли? – услышав его голос, Маршалл тут же поднимает взгляд. – Ты уронила шарф. Она даже не протягивает руки, ждет, когда он сам оденет на неё все-таки оказавшуюся нужной бархатную ткань. Майклсон так и делает. - Спасибо. - Мы обязательно разберемся со всем этим, – говорит он, целуя её в висок, а она улыбается и кивает. Он опять разворачивается и уходит. - Будь осторожна, - бросает он через плечо, открывает дверь церкви и идет спасать Новый Орлеан. Хейли прикладывает руку ко рту, проводит пальцами по нижней губе и не может сдержать ухмылку. Он не злится и не считает её предательницей. Она не чувствует вину и больше никогда не хочет врать ему. Они разберутся с этим. Вместе.