Минотавр

Громыхание железной двери бьёт по ушам, рассекающая помещение яркая полоса света исчезает, чуть не гаснет капающая воском свеча. — О да, я оценил твою нежность, сучка! – орёт только что пропахавший носом пол Стайлз, орёт громко, злобно, перекрывая металлическое эхо, и даже не пытается подняться с холодного бетона. – Ну, твою же мать… Он подносит руки к лицу, хмурится, пытаясь разглядеть разодранные при падении ладони. Стилински – хриплый надорванный голос, запах страха и сто сорок семь фунтов костей и кожи. И бесконечный трёп. Они его даже не связали. Дерек прикрывает глаза и мысленно спрашивает у аморфного бытия: ну какого хрена? Стайлз сразу поворачивается на звук тяжёлого выдоха, смотрит на Дерека сквозь свои пальцы – так и не опустил руки — и почти не удивляется. — Я тоже рад тебя видеть. И, да, это сарказм, чувак. Потому что, серьёзно, когда вокруг творится такой пиздец, я бы предпочёл, чтобы ты был с той стороны этой долбанной двери. Что ж, хоть в чём-то их предпочтения сходятся. Ну, ещё в чём-то. — Они живы? – перебивает Хэйл, не тратя время на вступления. — Без понятия. — Стайлз… «З» почти тонет в глухом рычании, у Дерека сдают нервы, конкретно сдают, он не отгрыз себе руки только потому, что не может до них дотянуться. — А что ты от меня хочешь?! — Стайлз одаряет его хмурым, полным негодования взглядом. — Ты их видел? — Ну, как тебе сказать. Да, видел. Как Бойд волочит Айзека к твоей машине. Только это было давно и неправда. Всё, что я сейчас знаю, Дерек, уже неправда, потому что эти ребята действительно, действительно потрясны, и в том плане, о котором я боюсь думать, смекаешь? – тонкие губы растягиваются в притворной улыбке, за которой только раздражение и тень нервного срыва. — Кстати, чехлам пиздец, чувак, это точно. И, знаешь, моя разорванная на британский флаг психика вполне обошлась бы без ещё одного кровавого шоу. Дерек поджимает губы, сдерживая себя, во рту отвратительный привкус, как от блевотины. Много лишней информации. И ничего из того, что он хотел бы услышать. — «Шоу» начнётся чуть позже, — фраза Дерека отдаёт безнадёжностью, и от того окрашена ядовитой злостью. Стайлз фыркает — Глядите-ка, у меня билет в первый ряд. — И как же тебе удалось его заполучить? — Скотт, — коротко, без пояснений, да и зачем. Звуки снаружи доносятся едва-едва, не пробиваются через толстые стены. Узники будто погребены заживо. Чадящая свечка раздражает, и Дереку не хочется открывать глаза, но приходится. Стайлз сопит, топочет, шуршит ткань, этот идиот никогда не умел двигаться тихо. Первый, второй, третий шаг, источник тепла приближается, и Дерек, наверное, здесь слишком давно, потому что, когда он всё же открывает глаза, Стайлз стоит гораздо ближе, чем должен бы по его расчётам. — Не хочу показаться навязчивым, но… Что будем делать? Дерек наблюдает, как тени пляшут по лицу Стайлза, и ничего не отвечает, что красноречивее любых слов. Ещё красноречивее только подземный сырой холод, одинокая свеча на полу и вмурованные в стену оковы. Дерек не знает, что делать. Он перестал греметь цепями двадцать минут назад, и он бы сожрал сейчас своё сердце, только чтобы его не сдавливало так сильно. Парень всё понимает. Пять стадий — отрицание, гнев, сделка, депрессия, принятие – проходят у Стайлза за десять секунд, две из которых паника разрывает ему грудную клетку, а тело покрывается липким потом. Снова. Он смотрит на Дерека, на тёмный разлёт бровей, на прямой скос носа, на прорезающие кожу тени-скулы, в глаза, в которых отчаяние вгрызается в глотку ненависти. А потом медленно кивает. — Класс. Мы все умрём, — говорит Стайлз, своей интонацией полностью отрицая существования жанра трагедии. Хэйл против воли ухмыляется. Устало и горько. Всё настолько паршиво, что даже смешно. Надо же было оказаться таким сказочным долбоёбом, позволить себя заманить, попасться. Собственные ошибки хуже зубной боли, они свербят постоянно, так, что хочется выть, и он не может выкинуть из головы картины разорванных тел. Старая, банальная схема. Если тебе нужен кто-то, ослабь его, сломай его, не оставь ему надежды, сделай из него мусульманина, а потом бери всё, что хочешь. Дерек слишком поздно понял, что угодил в капкан. Он изначально неправильно оценил противника и его цели. Теперь он здесь, стая там. Сначала перебьют щенков, проверенным способом лишив альфу силы и поддержки, а потом примутся уже за него. Порой, много знать действительно бывает вредно. Только остаётся ещё один вопрос. Стилински. Стайлз горазд влипать в неприятности. Он летит к ним с той же радостью, что и муха на дерьмо. С его удачливостью он никогда не должен выбирать профессию сапёра. Собственно, в сложившейся ситуации мысль становится неактуальна. На мину парень уже наступил. — Нахрен ты им сдался? – спрашивает Дерек. Стайлз дёргает плечом. — Самому интересно. Тут варианта два, — он идёт вдоль стены, тыльной стороной кисти ощупывая крупную каменную кладку. – Либо всё дело в моём природном шарме, либо новый одеколон возымел подобный любопытный, но неприятный эффект. А, нет, постой. Ещё может статься, что они решили использовать меня для шантажа. — Что ты несёшь… — Ну, как же, Дерек, неужели ты забыл про свою неземную любовь ко мне? Шутки. Да, самое время. — Так это предварительные ласки перед настоящими истязаниями? Я бы сказал, что твой трёп – слишком жестоко для разогрева. — Вот как ты благодарен мне за то, что я развлекаю тебя светской беседой, — Стайлз совершенно по-детски показывает Хэйлу язык и опускается на пол, дрожащими пальцами осторожно шарит по плитам. Всё равно видно: слово «истязания» несколько выбивает его из колеи. – И, если уж об этом зашла речь, мы оба знаем, что тебе нравится мой рот. Оборотень отвечает Стайлзу тяжёлым взглядом, потому что сейчас это единственное, что он может сделать. Придавить ментально. Было бы неплохо оторвать Стилински башку, но тогда Дереку снова придётся рассматривать ползающие по серому каменному кубу тени. Он предпочитает не думать о том, что Стайлз может быть прав, и пытать они будут его. А Дерека заставят смотреть. Стайлз изучает их клетку вдоль и поперёк, даже измеряет метры шагами. Что там Дерек думал о смирении? В отношении Стилински об этом не может быть и речи. Принятие фактов – да, смирение – нет. Никакого отчаяния. Стайлз бродит туда-сюда, ищет непонятно что и зачем, оставляет кровавые следы на равнодушном камне, а Дерек наблюдает за ним, с жадностью человека, который не может двигаться сам. Собственная беспомощность, что рвала на части, теперь бесит чуть меньше, отходит назад, теряясь в запахе нервозности и в деловитых движениях Стайлза. Зубы уже не сжимаются до скрипа. Иллюзия, ну и ладно. — Всё. Здесь ничего нет. Вообще. Нихрена. Ни-хре-на, — Стилински режет воздух ладонью на каждом слоге — И ты тоже бесполезен. Разве что выдрать тебе клыки, да и они толстоваты, чтобы ковыряться в замочной скважине. Теперь я готов признать, что мы в жопе. — Да ну? – язвит Дерек, выразительно дёргая руками, от чего гулко звенят цепи. — Это была ирония? Камера, нужна камера. Господи-Иисусе, эти гады забрали у меня мобильник в такой ответственный, исторический момент! Дерек закатывает глаза, досадливо крутит запястьями, разминая мышцы, металл раздирает кожу. Интересно, если повыть достаточно жалобно, этого малолетнего идиота уберут подальше? Стайлз ещё раз оглядывается по сторонам, неуверенный в том, что делает. Те же стены, тот же холод давно промёрзших камней. И много-много следов в пыли от его кроссовок. Ничего не меняется. Стайлз садится на пол прямо перед Дереком, складывая ноги в позе лотоса. Снизу вверх, сверху вниз, парень запрокидывает голову, и ничего не мешает смотреть глаза в глаза. Тёплый золотистый свет свечи тут же тянется, облизывает оголённую шею, пляшет огоньками в зрачках. Это успокаивает. — Какой вид, — Стайлз заторможено, наверное, неосознанно, облизывает губы, нарочито медленно оглядывая чуть нависающее над ним тело. Что-то непозволительное, забитое палками и камнями, но живое, вскидывается внутри, и Дерек отвечает: — Помнится, ты уже смотрел с этого ракурса. — Был занят, не смог оценить полностью, — парень невинно пожимает плечами, а уши всё равно алеют. — Знаешь, все эти упущенные возможности. Он знает. И это, то, что между ними, с ними, тоже настолько паршиво, что смешно. Взгляд — режущий, насмешливый, свысока – скорее маска, но Дерек к ней слишком привык. Бьёт наотмашь. И всё портит. Наигранная похоть исчезает, растворяется, уходит под кожу, как вода в песок. Тогда Стайлз сделал вид, что всё в порядке. Сейчас он тоже делает вид. — Так что, будем дружно игнорировать проблему, пока она не исчезнет? – он нарочно небрежно закидывает руки за голову. — Учти, ожидание начинает меня угнетать, а когда я в депрессии, я разговариваю ещё больше, чем обычно. — Недолго осталось, — Дерек говорит не задумываясь, злоба жрёт слова, вгрызается. — Чувак, это прозвучало совсем хреново. — У тебя есть какие-то идеи? — Вообще-то да. Одна, но зато гениальная. Почему бы тебе прямо сейчас всё им не рассказать, и мы пойдём? У меня ещё половина жизни впереди, ждёт, бедная, рыдает. Оплакивает, — Стайлз корчит скорбную рожицу, кладёт руку на грудь, закрывая зашитую белыми нитками кровоточащую дыру. И они оба прекрасно осознают, что после всего их просто так не отпустят. Никого. Что разбираться надо было раньше. И что это его, Дерека, вина. Его чёртова вина, опять, целиком и полностью его ответственность. Которую он не потянул. — Пошлёшь ей цветы с того света, Стилински, — огрызается оборотень, почти чуя запах крови. Притворяться в пустой недокомнате четыре на четыре, откровенной в своей голой холодности, когда тени сворачиваются кольцом вокруг блеклой расплывающейся свечи, невозможно. Тьма вытягивает всё наружу, прячет границы твоего собственного тела, и ты выходишь из берегов, растворяешься в ней со всей своей болью, ненавистью, злобой, тоской и любовью. Стайлз поднимается на ноги, крошечное пламя вздрагивает, зрачки судорожно расширяются и сокращаются, на миг Дереку кажется, что стены будто движутся, дышат. — А ты их оплатишь? – тихо говорит Стайлз, выдыхая слова-иглы прямо в губы. — Мой букет с того света? Ты же у нас назначаешь цену. Так скажи мне, Дерек, то, что ты держишь за зубами, стоит оно их жизней? Белые нитки чернеют от крови и расползаются в темноту. — Ты хреновый вожак, Хэйл. И я не уверен, что дело в неопытности и толпе гормонально озабоченных, жаждущих самореализации подростков. В конце концов, это не в первый раз. Дерек пытается его убить. Клыки щёлкают, пронзая пустое место, и стены содрогаются от свирепого рыка, в котором не понятно, чего больше: злобы или боли. Уши закладывает, Стайлз морщится, звенят цепи. Боль за боль. У Дерека в груди тоже дыра. Иногда Стайлз верит, что и у той, и у другой одно и то же дно. Общее. Там они и встретятся. Клин клином, или как ещё говорят? — Не рычи на меня. Я всё равно не боюсь, — Стайлз заглядывает Дереку в глаза, где медленно тухнет красный огонь. — Тогда встань ровно. Чтобы я мог дотянуться до твоей шеи. — Своими зубами, да, помню. Это было приятно, — парень усмехается, уже не так напряжённо. — Берёшь на слабо? Грязный ход. И Стайлз выпрямляется, совершенно спокойно, он очень близко, и в нём ни грамма страха и совсем нет презрения. Дерек не знает, как это работает, но ярость снова укладывается спящим зверем. — Вообще-то, это ты должен меня бояться, — продолжает Стайлз доверительным шепотом. – Вечно вы, мохнатые, недооцениваете людей. Я ведь могу убить тебя, поверь, у меня получится. И тем самым спасти остальных. Если они ещё живы, разумеется. — Себя ты не спасёшь всё равно. Все пять стадий уже были пройдены, Стайлз согласно кивает и, поколебавшись, будто борясь с собой, мягко кладёт руку Дереку где-то возле сердца. — И умерли они вместе и в один день. Прикинь, мы с тобой. Ну не смешно ли? Кровят трещинки в корке на разодранных ладонях, и пульс Стайлза отдаётся в его собственное сердце так, что Дереку трудно дышать. — Нет. Не смешно. Несколько секунд два биения идут в разнобой, а потом сливаются в одно, едино учащённое. — Знаешь, ты да в цепях – в этом определённо что-то есть. Тонкий рябиновый обруч трещит под ногами, Стайлз человек, ему плевать на такие преграды, его личная Берлинская стена рухнула только что, обрушилась, как карточный домик, стены выстроенного ими лабиринта рассыпались от дуновения ветра. Дерек, подаётся навстречу и сминает сухие губы прежде, чем Стайлз успевает приподняться на носках и дотянуться сам. Получается, что они сталкиваются в поцелуе, поспешном и неловком от жадности. Стайлз судорожно вдыхает и вцепляется длинными пальцами в торчащее из стены железо, прижимаясь телом к телу. Желание обхватить, обнять, объять выворачивает наизнанку, но оковы, пусть уже не ощутимые, всё ещё удерживают его, и Дерек может только вылизывать горячий рот, голодно, нетерпеливо. Он помнит вкус, запах, помнит эти стоны, и следовало бы вывести «сказочный долбоёб» под трискелионом, потому что он сам же отказался, какого-то чёрта отказался. — Дышать, — хрипит Стайлз, откидывая голову, его руки скользят по плечам Дерека, посылая волны удовольствия в затёкшие мышцы. Хэйл чуть не выворачивает себе суставы, когда тянется следом за отдаляющимся лицом. Стайлз пьяно, почти сумасшедше захлёбывается смехом и опускается ещё ниже, отходит самую малость дальше, а Дереку только и остаётся, что удерживать его взглядом и утробно рычать, требуя вернуться обратно. Просто требуя его. — Вот это, — говорит Стайлз, обводя пальцами чёткие тёмные линии теней на теле Дерека, — и называется «упущенные возможности». Стайлз мстит. Видимо, за всё то, чего не было. Он обхватывает Дерека одной рукой за шею, влажными пальцами зарываясь в чуть отросшие волосы, и, стараясь не прижиматься, покрывает невесомыми сухими поцелуями плечи, ключицы и всё остальное, до чего может достать, только это мало похоже на нежность, скорее очень хорошо сдерживаемое желание, всполохами выражающееся в мимолётных касаниях языка, влажной дорожке от солнечного сплетения и дрожи горячей ладони, поглаживающей-сжимающей твёрдый бок. Они оба, наверное, свихнулись, потому что не время и не место. — Иди сюда, — говорит Дерек, почти просит, насколько может просить тот, кто делать это не привык. Стайлз подымает на него темные шалые глаза и снова начинает отстраняться. Дерек выворачивает голову и обхватывает ртом ускользающее запястье, чуть прижимая кожу зубами, тянет. — Вечно тебе надо всё контролировать, — усмехается человек и вдруг прижимается пахом к паху, проводит раскрытой ладонью по чужому бедру, через ткань обхватывает стоящий член. – Сегодня у нас всё по-моему. Оборотень охает, разжимает челюсти. — Представляешь, если сейчас кто-нибудь войдёт. А тут такая картина. Как думаешь, мне разрешат присоединиться к пыткам? – Стайлза ведёт, ему не так-то просто устоять на ногах, но он всё равно дразняще-медленно задирает на себе футболку. – В качестве, ха-ха, пассивного участника? Да, это вполне можно назвать пыткой. Дерек облизывает пересохшие губы и думает, что месть удалась. Хотя, постойте, нет, не думает. Он смотрит. Как Стайлз сам оглаживает поджарый живот, ведёт ладонями вниз, по дорожке от пупка и под пояс джинсов, точно так, как это сделал бы сам Дерек, будь у него свободны руки. Пальцы сводит, он рвётся вперёд. Звенит пряжка ремня, вжикает молния, кажется, Стайлзу уже самому не терпится, он не может улыбаться, только облизывает пересохшие губы и смотрит из-под полуопущенных век, и даже в тусклом свете видно, как раскраснелось лицо. Подгоняемый нетерпением, он сразу же плотно обхватывает руками собственный, истекающий смазкой член, и тихо стонет, делая несколько движений. Слишком быстро. — Не так, — Дерек не узнаёт свой голос, таким низким и хриплым он стал, но к чёрту. Стайлз вздрагивает, с трудом замирая, наклоняет голову. – Мягче. Медленнее. Парень вскидывается, ловит расширенными зрачками фигуру скованного оборотня и послушно расслабляет руку. — В такт дыханию. Давай, вниз, вверх, — тихо распоряжается Дерек, не задумываясь, как глупо это может быть со стороны, его собственное возбуждение бьёт набатом в затылке. – Не забудь про уздечку. Нет, пальцем, одним. Вот так. Второй рукой, яйца, сожми их, давай, Стайлз… Хэйл говорит и говорит, не составляет труда представить, что он делает всё это сам. Зрелище завораживает, заводит, затягивает, тихий голос и всхлипы сквозь стиснутые зубы, бессмысленно, и невозможно бросить. Джинсы сползают ещё ниже, еле удерживаясь на бёдрах, Стайлз рвано, загнанно дышит ртом, то жмурится, то заставляет себя открыть глаза, и пусть это он всё это начал, но срывается он первым. — Блять, заткнись… Накрывает тут же, как только Стайлз льнёт, обхватывает поперёк туловища, дёргано стаскивает с Дерека штаны и прижимается членом к члену. Контакт, которого Дерек так жаждал, выбивает воздух из лёгких, прошивает тело огненной волной. Стайлз целует-кусает и утыкается лбом ему в изгиб шеи, еле удерживаясь на ногах. Что бы Дерек себе ни говорил, какие причины ни придумывал, но он всегда этого хотел. Всё сливается: торопливый ритм, соприкосновение скользкой от пота, распалённой кожи, непрекращающийся металлический звон-скрежет. Перед глазами совсем темно, только чужие стоны волной уходят в лёгкие. Дерек вспоминает, что они оба скоро умрут. Оргазм накатывает болезненно быстро, будто сдёргивает завесу. Перегорает. — В следующий раз, — бормочет Стайлз, устало прикрывая глаза, — мы сделаем всё как положено. Сходим на нормальное свидание, и ты хорошенько трахнешь меня, без всей этой херни. На кровати, без цепей. И не один раз. Дерек криво усмехается, запрокидывает голову. — Как скажешь, — глухой потолок эхом возвращает слова. – Только диски возьмём мои. Ты слушаешь отвратительную музыку. В конце концов, почему бы и не помечтать? На воображаемой доске «мои ошибки» Хэйл ставит ещё одну, последнюю засечку. Стайлз не возмущается, что странно. Шуршит пролетевшее по полу дерево, становится холоднее, исчезает тяжесть с груди. Раздаётся противный, режущий уши скрежет. — Что ты делаешь? – оборотень хмурится, вытягивает шею, непонятная, нежданная надежда откуда ни возьмись стягивает внутренности. Что-то щёлкает, и левая рука Дерека безвольно опадает вниз, вдоль туловища. Свободная. — Всё можно проебать, кроме профессионализма, — говорит Стайлз и обходит Дерека, чтобы дотянуться до другой конечности. В руке у него зажат длинный, проржавевший гвоздь. Дерек просто отказывается верить. — Ах, ты, мелкий говнюк… — Полегче, я могу передумать. И ты пропустишь всё веселье. — Какое, к чёрту, веселье, ты совсем ахренел! Так всё это время ты… — Тихо, — Стайлз прижал палец к сухим, потрескавшимся губам. — Слышишь? Сквозь эти толстые стены почти не проходят звуки, только отголоски, едва уловимые даже для оборотня. Как из-под толщи воды, давящее эхо непонятно чего. Но Дерек слышит. Нарастающий, полный ужаса крик нескольких голосов. — Я не был уверен, что получится. Дерек неверяще, вопрошающе смотрит Стайлзу в глаза. Парень пожимает плечами и почти скромно облизывает растягивающиеся в улыбке губы. — Я сделал кое-что.