Мать ветров

В княжестве Черного Предела, в главном лагере Фёна, зимой года 1228-го Зося оставила одно из писем барона Баумгартена, заслышав легкий шорох на соседней лежанке. Ну да, Саид наконец оттаял под двумя одеялами да шкурой и теперь, не просыпаясь, пнул подальше все это добро. Впрочем, он сбрасывал с себя что угодно и в восемь месяцев, и в восемнадцать. Ну, теперь вот в восемнадцать лет. Зося невольно залюбовалась юношески нежными щеками своего ребенка, которые не слишком-то отличались от обширных щечек младенца. Да и весь он в этой сонной мягкости, похожей на пухлый хлеб, напоминал себя прежнего. Разве что синяков под глазами ее ребенка много лет назад еще не было. Тогда Зося ночью подходила к постелям своих сыновей и ловила их дыхание. Трогала их носики, хотя прекрасно видела, что никто не мерзнет; просто если уж носики есть, то как их не потрогать? Иногда она вдруг фыркала и звала Раджи, чтобы вместе посмеяться над основательными потягушками или, наоборот, над компактным сопящим клубочком. Потом эти гляделки да смешинки… не то чтобы пропали совсем. Или все же пропали? Зося не помнила, как спали десятилетние двойняшки или подросток Милош. Тем более не помнила, как укрывал их Раджи. Зачем бы ей понадобилось все это еще прошлой весной? Они росли вместе, как семья, как бойцы, как товарищи. Они друг у друга были. Зося потерла сухие глаза и вернулась к письму. «Когда ты спишь — представь себе — я боюсь твоих локонов. Дрема делает насмешливые губы твои нежными, дерзкие острые скулы твои — невинными, огонь глаз твоих прячется под перламутром век, но кудри! Они вызывающе опасны ночью не менее, чем днем, и я касаюсь их, и знаю — нет мне спасения от твоих чар», — много лет назад милый, благоразумный барон Баумгартен писал эти строки, полные страсти. Пожалуй, на вкус Зоси тут был перебор с пафосом, но кто она такая, чтобы судить форму проявления чужих чувств? Барон Фридрих любил именно так, она — иначе, и оба они покорились чарам, и оба лишились носителей этих чар. «Какие чары, ты с ума сошел? Мне просто нравится лежать под тобой. И орать под тобой. И так уж вышло, что порванные во всей этой кутерьме простыни особенно смачно трещат, когда на мне — ты. А за каким бесом ты что-то там высматриваешь во мне, когда я сплю, и что ты надеешься увидеть, кроме мерзких слюней на подушке, я понятия не имею. Но смотри на меня так почаще», — ответ барону позабавил Зосю, и она невольно прыснула. — Мам, у тебя совесть есть? — сонно пробурчал Саид. — Сама ржешь, а мне не читаешь! — Ты на задании прохлаждался что ли, что выспался всего за пару часов? — фыркнула Зося и перебралась поближе к ребенку. — Не прохлаждался, а промораживался. Ну чего там у тебя? Саид, зевая и щурясь, изучал начало переписки и в положенных местах характерно для себя посмеивался. Оттаял. Надолго ли? Приятель барона Баумгартена Теодор не впустую сотрясал воздух, когда грозил взяться за фёнов. Правда, начал он не с поисков отряда Мариуша, который действовал в его владениях — что позабыл храбрый рыцарь зимой в горах, не шибко приветливых и летом — а послал своих людей на постой в несколько деревень, которые подозревал в сочувствии подполью. Постой, естественно, был обычной акцией устрашения. Воины гоняли в хвост и в гриву баб, глумились над мужиками, пограбили дома под видом обыска, в одной деревне заставили жреца поженить нелюбых друг другу парня и девушку из враждующих семей, в другой — выпороли двух крестьян и пригрозили страшными карами всякому, кто свяжется с Фёном. Мариуш в самом начале этого безобразия послал за подкреплением, и Зося отправила к нему Арджуну с десятком его подчиненных и с Шаломом. Увы, больше свободных рук у них не было. Поехал в числе прочих и Саид. Две недели он прятался по заснеженным лесам за околицами деревень, две недели лишь наблюдал за омерзительным поведением людей Теодора — и не мог ничего сделать. Фёны решили, что вмешаются лишь в самом крайнем случае: они не были пока готовы к открытой схватке с противником. Замерз там Саид не только физически. — Мама, я опять и снова нихуяшечки не понимаю. Вот скажи: тебе тоже понравилась их переписка, или это я с усталости не в меру романтичный? — Конечно, понравилась, ребенок. Она такая теплая, искренняя. Уютная — при всем буйстве грешных страстей. — Во-о-от! Прикинь, они вот это все умеют! Понимать, заботиться, любить, вообще чувствовать. — Ага. — Ну и какого хрена они умеют это только друг с другом! — Саид рывком сел на постели и яростно взъерошил свои кудряшки. — Да, Фридрих не Теодор, вроде бы он весь из себя добрый и просвещенный. Но в его землях точно так же секут подневольных людей, как высекли давеча в Зольном. Точно так же все остальное. Этих людей благородный, блядь, Фридрих не чувствует? Не считает за людей? Зося собрала в аккуратную стопочку разлетевшиеся письма. Усмехнулась: — Надо будет спросить у барона при встрече, — поцеловала сына в щеку и вернула его обратно в кровать. — Спи давай, потрепанный ты мой. Завтра у нас тяжелый совет. Саид пробурчал что-то не очень убедительно протестующее и уже через четверть часа дрых без задних ног, будто не просыпался вовсе. Впервые с тех пор, как его самого высекли по приговору суда Фёна, он видел так близко порку других людей. Зося догадывалась, что какие-то важные и непростые мысли-чувства мучают ее ребенка, но сегодня перед обсуждением, которое грозило перерасти в буйный спор, она была не матерью, а командиром. Ее не хватило бы еще и на трудные личные эмоции. О том, что барон Баумгартен хранит в тайнике некие письма, они с Раджи узнали по счастливой случайности, добыли их с трудом и решили, что негоже эдакую ценность расходовать по пустякам. Ждали достойного повода для шантажа, сначала вдвоем, после — она одна. И вот дождалась. Аж сразу двух поводов. Однако заявляться к Фридриху с двумя требованиями и Зося, и ее товарищи посчитали рискованным. Сейчас они будто бы шли по тонкому добротному мостику над ущельем в горах. Вроде бы надежно, прочно, гнилых досок и веревок не видать — а ну как налетит крепкий порыв ветра, или мостик не выдержит их веса? Теодор не вступал с ними в прямую схватку, на Фридриха у них имелся компромат, второй отряд подбирал ключик к еще одному барону, однако одно неверное движение — и за них могли взяться всерьез. Не за них лично, конечно, умыли бы кровью с десяток деревень, и прости-прощай авторитет у крестьян, который Фён завоевывал годами. Утром на совете первого отряда они собирались обсудить, что же все-таки вытрясти из барона Баумгартена? Итак, вариант первый: Фридрих мог бы рассказывать им о планах Теодора, предупреждать о визитах в деревни и, не исключено, даже как-то влиять на своего приятеля в пользу фёнов. Но в этом случае им придется сдать себя Фридриху с потрохами. Сам он еще летом не верил в опасность и даже вообще в самый факт существования подпольной армии. Вряд ли что-то изменилось с тех пор. Вариант второй: судя по слухам, которые доставили «Детям ветра» их доверенные лица в Йотунштадте, в последнее время в ордене Милосердного Пламени внезапно наметились милосердные тенденции. Грядущей весной служители съезжались на всеобщий собор, а у Фридриха среди них были один родственник и один друг детства. Следовательно, он мог бы повлиять на обоих и, опять же, поставлять фёнам какие-то закрытые сведения. Результат непредсказуем, но орден обладал силой по всей стране, конкретно для фёнов важно было — по всему княжеству Черного Предела, а не только во владениях Теодора. Кроме того, они могли не раскрывать себя барону Баумгартену. Зосе больше нравился второй вариант. Еще одним крошечным доводом в его пользу она считала вот эти любовные послания. На приеме в честь Георга Фридрих не показал себя хорошим спорщиком в беседах с Теодором. Хватит ли у него сил выдавать секреты своего друга подполью, даже если фёны пригрозят раскрыть его личную тайну? Зато переписка и сама любовная связь намекали на внутренний конфликт барона с некоторыми религиозными догмами. Согласятся ли с этим товарищи? В одной из соседних пещер тоже не спали. Только диспозиция была иной. Эрвин стоял у очага с видом усталого, немного потрепанного, но вполне решительного бога отмщения. Шалом удобно расположился за баррикадой из десятков книг — их пещера служила по совместительству библиотекой первого отряда. — Шалом, вылезай, убивать тебя я не собираюсь. — Любовь моя, ты в этом уверен? — Абсолютно. Слово менестреля. — А сковородка тебе зачем? Эрвин пожал плечами, но означенный предмет оставил у себя в руках: — Случайно. Мимо проходила. Как ты, — он гневно вскинул руку, указывая сковородой на любовника, — не успел явиться в лагерь, прошел мимо и сразу же все разрушил! Шалом про себя отметил, что его сердечный друг зря сокрушается по поводу своего возраста и слабости в членах. Немаленькую чугунную утварь в ярости он удерживал играючи. — Прости, но я не разрушил, а нечаянно смел слой песка в углу, на котором не заметил несколько слов и символов. Это определенно не все. — Для меня все! Идеи для моей баллады! — разорялся Эрвин. Впрочем, он уже притомился, опустил сковороду на пол и грустно осел рядом с ней. — У нас закончились разом береста и бумага? — полюбопытствовал Шалом, выходя из своего укрытия. — Ты не понимаешь! Мне надо было — так! Шалом присел рядом с любовником и очень нежно поцеловал его в щеку. И чуть менее скромно — в шею. Эрвин буркнул: — Ладно, ступай уже отдыхать. За две недели по лесам умаялся. — Я-то поспал до того, как ты начал обвинять меня во всех грехах. А вот ты объясни: веревка в твоих руках оказалась так же случайно, как до того сковорода? Дискуссию в области логики и стихосложения пришлось временно отложить. Пока Шалом вязал мягкие, но надежные узлы на запястьях Эрвина, пока любил его голодное податливое тело и удерживал поцелуями душу, которая желала вырваться вовне со стонами и криками — прошло не меньше часа. А потом сытый бог отмщения взял да и перевернулся на другой бок. И подтянул к себе бумагу и перо. Шалом вернулся к собственным пометкам на полях Огненной Книги. — Скажи, пожалуйста, как ты понимаешь эту фразу? — он процитировал: — «Боги мудры и милостивы, а потому принимай данное ими как милость. И если судьба ударила тебя по правой щеке, то не противься и подставь ей левую, ибо все, что происходит, происходит из милости богов». Эрвин недоуменно посмотрел на него через плечо: — Ты же знаешь мое мнение обо всей этой чуши, которой орден едва прикрывает насилие. — Я хочу знать не твое мнение, а твое понимание, — терпеливо повторил Шалом. — Кроме того, если бы не устав Фёна, ты бы в определенных ситуациях с удовольствием подставлял под удар обе щеки. — С удовольствием, — мечтательно откликнулся Эрвин. — Что ж. В этой фразе звучит призыв: подчинись высшей воле, даже если тебе неясен ее смысл. Этими словами якобы утешают тех, чьи родные и друзья идут на костер. Но... Есть в ней доля разумного, хотя мне и противно признавать это. Ведь и в самом деле... Есть то, что не зависит от нас, есть смерть, болезни, старость, смена времен года, логика повседневных вещей. Они порой бьют и еще как бьют, но сопротивление бесполезно и бессмысленно, — он вдруг навис над любовником. — А с моими предпочтениями в сексе ты это не сравнивай. Я хочу того, чего хочу, полностью добровольно. Это мой выбор. Как и другой мой выбор — отказывать себе в удовольствии из-за верности уставу Фёна. Даже несмотря на то, что никто из наших товарищей не сует нос в нашу с тобой постель. В главном лагере Фёна на следующее утро Когда накануне Зося сказала сыну, что у них впереди тяжелый совет, она слабо представляла себе, насколько тяжелый. Потому что — горе-командир! — не учла, кто отсиживался в лесах за околицами деревень, пока их унижали и разоряли люди Теодора. Кроме Арджуны и Шалома все фёны были молодыми. И у них у всех был первый в жизни опыт длительного наблюдения за несправедливостью. Ведь одно дело — выезжать из лагеря и видеть порой висяков, костры или порку, и совсем иное — час за часом, день за днем находиться в двух шагах от беды, ждать беды еще большей и ничего не делать, имея оружие в руках. Да, этого она не предусмотрела. Взяла неверный тон, не подобрала заранее именно для этих ребят, горюющих и взбешенных, нужные аргументы. «Ну, Раджи не предусмотрел, что может погибнуть, так что пока я по сравнению с ним справляюсь отлично». — … в этот раз не могли! — Саид зло швырнул шишку в огонь. Повезло им все-таки, что они жили в лесу. Страшно подумать, что летело бы у него в камин, обитай они в доме. — Вот и надо тряхнуть Фридриха, чтобы он сдавал нам планы своего дружка, и мы к его выходкам готовились заранее! Ганс невесело хмыкнул: — И как ты себе это представляешь? К открытому столкновению с бароном мы не готовы. — Как… Извернулись бы. Когда меня судили, Раджи заметил, что слухами земля полнится, и всякие происшествия списывают не только на счет Ф ёна. Говорят о колдунах, ведьмах, нечисти, разбойниках, о разборках между господами… Мы можем прикинуться кем-то еще, устроить засаду. Что нам помешает? Арджуна смерил подчиненного своим неповторимым убийственным взглядом: — Например, наш разум? У кого он имеется. Ты отлично придумал, Саид, свалить все на колдунов или ведьм в стране, где орден Милосердного Пламени не пренебрегает любыми поводами, чтобы разжечь побольше костров. — Да я на ходу соображаю, это же не окончательный план! Давай нам свое предложение, командир, если такой умный! — психанул Саид. — Ты о субординации не позабыл? Память в лесу подморозило? — не остался в долгу Арджуна. Зося вскинула руку: — Так, ша! Выяснять отношения потом будете, это к делу не относится. Предложение Саида сырое, но в перспективе годное. Запомним его? Кто за? Вскинули руки все. Первым — Арджуна. Он же снова взял слово: — Даже если у нас ничего не выйдет с романтической, — кажется, он хотел сказать «идиотской» — операцией, которую предложил Саид, мы все равно сумеем помочь крестьянам, если заранее будем осведомлены о планах Теодора. Спрячем на время часть припасов, скотину. Укроем в надежном месте неучтенных еще младенцев и самых уязвимых взрослых, о которых можно сказать, что они ушли в соседнюю деревню к родичам. Спланируем бюджет, выделим какие-то деньги в качестве компенсации. — Да, и все это в… двух десятках деревень? — Мария сощурилась, что-то соображая. — Нет, в девятнадцати, он же продал Болотище. И то если повезет, если Фридрих будет общаться со своим приятелем накануне карательных операций, а не отмечать с ним уже проведенные. А если мы попробуем через барона хоть немного воздействовать на орден, масштаб поинтереснее выйдет. Из тех людей, что вернулись в лагерь после двухнедельного просиживания штанов по кустам, Мария и Шалом были единственными, кто поддержали предложение Зоси и стариков подкатить к ордену со стороны знакомцев Баумгартена. Саид резко наклонился в ее сторону: — Если. Понимаешь, опять «если»! Ну что сделают всего два человека на грядущем соборе, а? Что сделает орден, резко перестанет осуждать на костер? Держи карман шире. А тут мы сможем уберечь от насилия несколько конкретных человек. Мария, да ты же ближе всех нас видела ту безобразную порку, ну! — Видела, и что? — Мария пожала плечами. — Следы от плети затягиваются, по себе знаешь. А сожженных людей не воскресить. Ладно, ты прав, оставим костры. Но даже если орден смягчит налоговую политику, то зерно сберегут крестьяне по всему нашему Черному Пределу, а не только в деревнях Теодора. Оба замолчали, но взгляды их продолжали говорить. Зося догадывалась, о чем. «Ты сочувствуешь выпоротым крестьянам, потому что сам узнал эту боль, только им пришлось стократ горше, чем тебе» — «Твоих воспитателей убил орден, и ты хочешь если не отомстить, то сделать хоть что-то». Саид и Мария были друзьями и наверняка ни один не подозревал в другом желание поставить личные чувства выше политической необходимости. Только чувства от того не пропадали. Тяжко вздохнул Анджей. Он поддерживал вернувшихся с задания теней и по характеру своему, и наверняка наслушавшись рассказов Марты, но сейчас выглядел уже не таким уверенным в своей правоте. — Как-то все неладно у нас выходит, — угрюмо сказал он. — Дюже шатко, как за болотными огоньками бегаем. Выберем узнавать про Теодора — а ну как не узнаем? Выберем служителям ордена пошептать — а ну как не послушают? Ганс хлопнул Анджея по плечу: — Привыкай, парень. У нас двадцать с гаком лет вот так-то. Редко когда разгадаешь, как на деле выйдет. Зося усмехнулась: — А верно, Ганс. Редко. И нынче у нас тот самый редкий случай. Если мы раскроем себя Фридриху, то он совершенно точно этого так не оставит. Он мягкий, мирный, но не дурак и не телепень. Однажды нам это аукнется. Поэтому я все же настоятельно предлагаю следующее. Мы требуем от нашего славного барона Баумгартена, чтобы он лил в уши своим ребятам в ордене нужные нам идеи и поставлял нам от них информацию. А с Теодором разбираемся своими силами. Может, временно подбросим в отряд Мариуша призраков, чтобы он мог больше людей засылать на разведку, достанем денег из ниоткуда на помощь пострадавшим крестьянам, поищем перспективных людей в его окружении. Да в конце-то концов, тут зимы всего ничего осталось, а к весне он поутихнет. Надо же ему, чтобы кто-то пахал и сеял. Арджуна, видно, напоследок уперся рогом: — До весны крестьяне смешают нас на вечорках с дерьмом и будут правы. Зачем им нужна подпольная армия, которая не в состоянии защитить их от господской жестокости? Причем обошли с ними жестоко из-за нас. Потому что подозревали их в сочувствии к Фёну. — Нет, Арджуна, — Зося посмотрела на друга холодно, без обычной своей усмешки. — Они были жестоки не из-за нас, а потому что сволочи. В насилии виноват насильник. И это, и то, почему мы не пришли на помощь, мы в силах объяснить крестьянам. Они, может, и темные, и неграмотные, но не дураки. Поймут. Поеду я и еще кто-нибудь из стариков, — она уже доброжелательно посмотрела на подчиненных. — Ну что, голосуем за мое предложение по барону Фридриху? Кто за? Против были двое. Как ни странно — не Арджуна и не Саид. Зося довольно потянулась. Да, она, как и ее сын, и Мария, думала прежде всего о политической необходимости, о логике действий, о вероятностях ошибок. Но и у нее имелись чувства. Надавить не на одного местечкового тиранчика, а на целый орден — от этого немного дух захватывало. В ней проснулся азарт, и повеяло чем-то… Будто в один из морозных дней уже после зимнего равноденствия солнечные брызги из-за облаков вдруг отчетливо напомнили о капели. После голосования зашелестел Шалом. — Ева, поскольку ты в ближайшее время собираешься проехать по пострадавшим деревням, я хотел бы поделиться собственными наблюдениями. В Огненной Книге говорится о том, что необходимо безропотно принимать происходящее по воле богов, и если судьба ударила по правой щеке, то следует подставить ей левую. Да простят мне эти слова тени, которые всем сердцем сочувствуют униженным крестьянам, но там происходило кое-что еще. Были люди, подставлявшие под удар обе щеки, даже когда на них никто не замахивался. Это повод подумать о том, в состоянии ли мы обеспечить безопасность тем, кто гнет спину добровольно. — Я тебя поняла. Кстати, о Книге, Шалом. Долго еще тебе ее анализировать? Скоро собор, хорошо бы нам разобраться с ней загодя. — Сделаю. В лесах во владениях барона Баумгартена двумя днями позже У барона Фридриха был любимый зимний маршрут для прогулки верхом, на которую он обычно выезжал в одиночестве, и фёнам не составило труда устроить на этой тропинке засаду. Заснеженные ели и медово-золотистые на закате сосны окружали небольшое озерцо, которое казалось черным даже сквозь лед, Ждан заседал за корнями удачно упавшего дерева, а Зося и Саид расположились в кустах напротив. Саид поглядывал то на тропку, то на маму. А ведь изменилась… Да, спокойная и одновременно натянутая будто тетива, да, взгляд зеленых глаз холодный, сосредоточенный. Командир как командир, за полгода он привык уже. Но улыбается, едва заметно, лукаво. Недобро. Давно, еще в детстве, он слышал от Шалома легенду его народа о глиняном истукане, големе. Он ходил, действовал, даже разговаривал, но делал это механически. После смерти Раджи Зося стала похожа на этого голема. Была похожа. Саид очень хотел поверить в то, что была. Что промелькнувший на совете, и вчера, и сегодня огонек не погаснет больше. — Мам, — позвал он шепотом. — Чего? — не отводя взгляда с тропинки, откликнулась Зося. — Я люблю тебя. Зося помолчала немного, потом вдруг прыснула. — Ребенок, у тебя мать — собакам отдать. Только что поняла, что ты чаще всех в нашей семье, по поводу и без говоришь это. — Ну да. И? — Саид не стал занудствовать и напоминать, что Милош в жизни не произносил подобных слов. — Да ничего. Просто это ты, — Зося не глядя протянула руку и растрепала кудряшки сына. Через четверть часа или чуть больше они услышали лошадь барона Баумгартена. Еще через полчаса у них имелись: заснеженные ели, тускло-медные сосны, тени в засаде, живописное озерцо, скучающая пегая кобыла и совершенно раздавленный Фридрих. Ну и командир Фёна, да. — Вы говорите таким тоном, будто у меня есть выбор. Изысканно издевательская вежливость, — горько улыбнулся барон. — Да, разумеется, я сделаю все, что в моих силах, дабы эти письма не попали в руки жены, детей и не были преданы огласке. — Я рада, что мы поняли друг друга и не стали тратить время на пустые препирательства, — с легким поклоном ответила Зося. — Лючия... Да, конечно, на самом деле вас зовут иначе, но вы ведь не откроете мне своего истинного имени, как и того, в чьих интересах действуете? Так вот. Лючия, ответьте на один-единственный вопрос. Вы поседели. В вашем возрасте подобное возможно лишь в том случае, если вы пережили подлинное несчастье. Скорее всего, смерть кого-то близкого. Нежданную, страшную смерть. Лючия, вы на собственном опыте прочувствовали, что такое потеря. Скажите: как вы можете после этого гнусно пользоваться моим несчастьем? Шантаж мерзок сам по себе, но шантажировать письмами, которые я сохранил в память о погибшем брате, это... Это чудовищно. Скажите: вам не стыдно? — Нет, а должно? — Что ж, — Фридрих грузно привалился к дереву и посмотрел в сторону озера. Зося отметила про себя, что минимум у двух Баумгартенов, отца и дочери, были очень яркие, выразительные глаза. — Должно быть, вы считаете даже правильным так обращаться с... с теми, кого мир считает извращенцами. — Нет, что вы! Признаюсь, я лично вовсе не осуждаю ваши чувства. А письма прекрасны не только с человеческой, но и с литературной точки зрения. Но, как бы я ни относилась к вам и вашей истории, меня прежде всего интересуют результаты нашей сделки. — Потрясающий цинизм. Чувства для вас — пустой звук, равно как и честь! Зося хотела было просто отмахнуться от этого пафосной фразы, но вдруг вспомнила ночной разговор с Саидом. «Прикинь, они все это умеют — понимать, чувствовать. Только почему не умеют этого со своими подневольными людьми?» — Ну, для вас, Фридрих, чувства к брату отнюдь не пустой звук. Как насчет ваших крестьян? Которых вы продаете, порете, разлучаете с любимыми. Они сочувствия не заслужили, они не живые люди? — Не пытайтесь меня задеть. Я мягок с моими крестьянами, забочусь о них. А разлука с любимыми ожидает, увы, всех нас. Вы отлично знаете, что я отпускал собственного сына на войну, откуда он мог не вернуться. Прощайте! Меня ждут к ужину. В библиотеке замка Баумгартенов ночью После ужина Фридрих сказал домашним, что хотел бы почитать немного в одиночестве, пожелал всем спокойной ночи и отправился в библиотеку. И вот теперь он сидел у камина, дрожал от холода внутреннего, который не прогоняли ни вино, ни огонь, и перечитывал те письма, которые шантажисты почему-то оставили в тайнике. Он все реже и реже брал их в руки. В последний раз барон открывал заветную шкатулку прошлой зимой, потому и не заметил пропажи писем. Он искренне и преданно любил свою воздушную Амалию, обожал Камиллу и гордился Георгом. А то, что связывало их с братом до его женитьбы и несколько лет после... Страсть? Какая-то дикая, невероятная нежность? Искаженная в сотнях зеркал любовь? Жена в свои почти пятьдесят отдавалась ему реже, чем в далекой юности, напоенной вешними ароматами и перезвоном бойких ручейков. Однако их близость позабыла однообразное буйство молодой зелени и наполнилась всем богатством оттенков осени. Брат остался навеки двадцатисемилетним юношей с дерзкой копной каштановых локонов. Неистовый, яркий, как он кричал, как исступленно бился под ним в минуты грешных соитий! А теперь их тайну узнали и подло воспользовались ею. Воспользовались его доверием, проникли в его дом, растоптали, раздавили грязными сапогами то мучительное и святое, что хранил он на алтаре своей души. И как подачку оставили ему эти письма... Фридрих промокнул платком навернувшиеся на глаза слезы, встал и с сожалением вернул шкатулку в тайник. Долил вина в кубок и собрался было выбрать книгу для успокоения души, как вдруг услышал в коридоре странный шум. Отпер дверь, которую предусмотрительно закрыл изнутри на ключ, и едва не столкнулся нос к носу со служанкой Камиллы. — Простите, господин барон, — девушка низко поклонилась, но пепельные прядки, выбившиеся из растрепанной косы, не скрыли свежий синяк на ее скуле. — Простите... Позвольте мне уйти... — Да, ступай, милая Герда, — кивнул Фридрих и обернулся к своему сыну. Георг явно преследовал служанку, но, завидев отца, остановился и внимательно смотрел на него, ожидая реакции. И тот не замедлил высказаться: — Дорогой мой, я еще помню, что значит быть молодым, и как бурлит юная кровь при виде женской красоты. Не спорю, Герда очаровательна. Но бить девушку по лицу, если она тебе отказала... Подумай, сын, достойно ли это нашего рода? — Признаю свою вину, отец, — покорно склонил голову Георг. — Но эта девчонка слишком дерзкая для служанки, она оттолкнула меня так грубо... Я не сдержался. Обещаю тебе впредь быть осторожнее. — Верю тебе, мой мальчик, — мягко улыбнулся барон. — Есть множество куда более привлекательных способов добиться от девушки согласия.