Карусель Печали

Говорят, это случилось недавно. Впрочем, я никому не верю, недавно там или давно, а я видел все это собственными глазами, которые, скорее всего, не врут. Да и зрение мое вроде бы в порядке. Не знаю, стоит ли вам рассказывать эту историю? Или все же нет? Люди нынче пошли недоверчивые. Прямо как я сам. А все же расскажу, да. Каждый из нас ведь чего-то да стоит, верно? Что-то да умеет. Так вот, я умею рассказывать истории. Пожалуй, это я сейчас и сделаю. Прошу прощения за невнятное вступление и перехват вашей радиостанции, называемой мозгом. Те, кто слушать не желает, может просто отключиться и спать спокойно. Я никого не принуждаю. Да не каждый и выслушает подобный бред. Итак, это случилось недавно. *** В одном из пригородов маленького американского городишки, с никому неизвестным адресом и названием, приехала ярмарка. Да, ярмарка, в совершенно обыкновенный, ни разу не праздничный день - ярмарка. Дело было в июле, но День Независимости вроде бы уже прошел, и, потирая лбы, жители усердно гадали, чему ж такому надо случиться, чтоб привет из прошлого явился собственной персоной в двадцать первый век, с шумом, шиком и громом, ну совсем как на старинных ярмарках. Но думали над неожиданным феноменом недолго - если где-то идет веселье, значит, надобно веселиться, тем более, что в сонной тишине городка такие развлечения являлись большой редкостью - ни тебе парадов, ни публичных выездов какой-нибудь супер-популярной телезвезды, ни детских утренников, ни черта, сиди себе и себе, пялься в телевизор да почитывай книжки, растянувшись в шезлонге с лимонадом в руке. Именно потому практически все население, исключая совсем уж заядлых домоседов, людей почтенного возраста и детей меньше года, заявилось на ярмарку в полном составе. Правда, ярмарка эта не так уж оправдывала надежды. Вроде бы все, как обычно и бывает в такие дни, прилавки с безделушками, дешевые сладости почему-то не по сезону - рождественские карамельные трости и шоколадные Санта-Клаусы летом - аттракционы, уличные фокусники, "живые статуи", музыканты и всякий прочий веселый сброд. И все же что-то там было не так, а что - горожане и сами не знали. Вернее, догадывались, но в толк взять никак не могли, списывая все на свою буйную фантазию, на странный юмор устроителей ярмарки да на жару, которая, как известно, хуже вина будоражит кровь и кружит голову. Просто у детишек в руках лопались воздушные шары, едва стоило уцепить их за веревочку, и ни один шарик не удерживался в липкой от конфет ладони. Просто снимки всех горожан, что, обрадовавшись случаю, "щелкали" ярмарку, оказывались в итоге размытыми и неясными. Просто леденцы крошились, шоколадки таяли, а газировка расплескивалась, шибала в нос и не оставляла на языке никакого вкуса. Просто головокружение после каруселей не проходило еще полчаса, после качелей земля плыла под ногами, а жонглерские шарики, с каждым полетом в воздух едва заметно, но все же меняли цвет. Но все же праздник шел своим чередом, и людям он нравился, потому что развеивал скуку, рассеивал рутину, и - главное - был необычным. Например, взять ту же карусель. Кроме головокружения, что, впрочем, вполне понятно и объяснимо (чье-то высокое давление, жаркий день, большая скорость), она давала ощущение полета на большой высоте. И не на обычной высоте, нет! На такой, куда не заглядывают и птицы. Выше всех слоев воздуха, выше самой стратосферы, выше луны и солнца... правда, видели такие чудеса в основном дети, ну или какие-нибудь писатели-художники-актеры, те еще, по сути, выдумщики. А все же видели, и не один человек, а значит, не все оно так уж просто там было. Или хотя бы уличные гимнасты - да ни один человек не смог бы так изогнуться, ну чисто проволока, а если б даже и смог - зависнуть ведь над землей, пальцами не касаясь цветного ковра, расстеленного на асфальте, не удалось бы тем, кто еще не победил гравитацию. Словом, много чего странного творилось в тот день на ярмарке! А еще была там Карусель Печали. Средних лет усталый мужчина, сильно вспотевший в своем шаблонно-фокусническом фраке с полами, расходящимися на запад и восток, с круглым черным цилиндром на голове и с моноклем в глазу; крутил ручку весьма необычного сооружения, кособоко воздвигнутого на помост для уличных музыкантов, стоявший на городской площади испокон веков. Ручка, видимо, приводила в движение весь механизм постройки: широкий круг, разукрашенный всеми цветами радуги, беспрерывно вертящийся - медленно и со скрипом - и шест, увитый лентами наподобие Майского Дерева, в середине этого круга. Вся оная конструкция выглядела такой хлипкой, а голос карусельщика звучал настолько заунывно, что все благоразумные люди проходили мимо, сморщив носы. С выражением мученической муки на бледном потном лице, господин в цилиндре только крепче вцеплялся в рукоять. В блекло-голубых глазах светилось желание поскорее уйти отсюда - домой и в покой. - Подходите, смотрите, ужасайтесь, удивляйтесь! - кричал он, с усилием проворачивая ручку (цветы, птицы и бабочки, нарисованные на деревянном растрескавшемся кругу, сливались в единый слепящий поток красок). - Только здесь, только у нас, чудеса за пару монет, не больше! Самые дешевые чудеса, какие вы только можете найти! Чистейшая из печалей, самой высокой пробы! Кто хочет отведать печали, кто хочет заглянуть в свою голову и оставить радость, и увидеть мир в его истинном свете? Эй, есть ли тут смельчаки, есть ли весельчаки? Радость еще вернется, не беспокойтесь, а такой печали вы никогда не видывали и не пробовали! Подходите, глядите, ужасайтесь, удивляйтесь!.. Люди, пересмеиваясь и крутя пальцем у виска, проходили мимо. - Он совсем двинулся, этот парень. - Да уж, не все дома, оно и видно. Кому нужна печаль в такой погожий денек? - Чего только не наплетешь ради денег!.. - Совсем распоясались трюкачи, скоро и луну начнут продавать за пол доллара! - А что такое печаль?.. Последнюю реплику, затаив дыхание и округлив глаза, выдал ребенок лет пяти, рыжий мальчишка в зеленой кепке, повернутой задом наперед. В левой руке он сжимал пока еще целую трещотку, грубо размалеванную в красно-желтые полосы; а за правую его держал сухощавый смуглый старик с лицом непроницаемым и серьезным. - Печаль - это когда человеку грустно, - помедлив, ответил тот. Но любопытство мальчишки это не утолило: - А почему бывает грустно? - А это всегда по-разному, милый. - Но я хочу знать! - капризно топнул ногой малыш. - Как это, грустно? Почему ты молчишь, дедушка? Скажи, скажи, скажи! - в довершение слов ребенок раскрутил трещотку над головой, и воздух наполнился оглушительным стрекотом, как от миллиона кузнечиков. Старик тяжело вздохнул и поморщился. Видно, любопытный непоседа внук доставлял ему немало хлопот. - Дики, послушай, я не смогу тебе разумно сейчас разъяснить. Вот придем домой, и мы с тобой почитаем какую-нибудь сказку, и я, пожалуй, хоть на примере той же Русалочки - помнишь, мы мультик смотрели и старый фильм? - смогу тебе рассказать. Русалочке было грустно, когда принц полюбил другую девушку. Она ощущала печаль. - Это когда все плохо, да? А от печали бывает больно? - тормошил дедушку болтун Дики. - Бывает, и еще как. Мне ли не знать, - вырвалось у старика, - печаль, милый, это когда что-то не ладится, когда сердце болит, да так, что не выдохнешь; когда холодно среди тепла. - Не понимаю, - наморщил нос мальчик, - ты понятнее расскажи. Я уже большой, я все понимаю, я в первый класс хожу и во второй пойду осенью. Мне почти шесть, я вырос! Расскажи! - Дики, родной, я не воспитатель... спроси у Лейлы, или у Билла, они ведь твои мамочка и папочка, а вовсе не я. Что может знать интересного скучный седой дед? Уж лучше давай сходим, покатаемся на качелях. Или, может, хочешь мороженое? Или шарик? Или посмотреть на жонглера и танцовщицу? Парнишка молчал и сопел, сосредоточенно что-то соображая и сунув палец в рот от раздумий (трещотка полетела на землю). А потом, одним махом, словно прыгнув с вышки, выдал, решительно сдвинув рыжие брови: - Я хочу на Карсуель Печали. Пойдем. Седой джентльмен с сомнением поглядел на аттракцион. - Ты маловат еще для нее, мой милый. Подрасти немного, а уж потом... да и что же ты не видел на таких каруселях? Мы ведь тебя постоянно водим в парк. - А я хочу! И сейчас! - заупрямился ребенок, отшвыривая ногой трещотку, вырывая руку из ладони деда и бросаясь вперед, к желанной забаве. - Сейчас! Но не успел он пробежать и метра, как тонкие сильные руки, покрытые ровным грубоватым загаром, подхватили его и подняли в воздух. От удивления Дики даже забыл закричать, и было отчего удивляться - таких особо за всю коротенькую жизнь ему встречать не доводилось. Девушка, остановившая мальчишку, была худой, но крепкой, невысокой и узкоплечей. На тощей шее болтался фотоаппарат, зачехленный и столь огромный, что закрывал собою большой желтый цветок, вышитый голубой футболке незнакомке. Глаза у нее тоже были голубые и прозрачные, как кусочки неба сквозь стеклышки, лицо улыбчивое и смуглое, рот большущий, будто у лягушки; а волосы - темно-каштановые, длинные и вьющиеся мелким бесом. Но самой отличительной чертой являлась татуировка, сделанная прямо над бровью и растянувшаяся во весь лоб: контуры облаков, украшенных завитушками, полоса горизонта и лучистое солнце, разбрасывающее сияние во все стороны. Целую картину всегда носила на себе и с собой эта юная леди. Да, ясно дело, что удивишься! - Тетя, а почему у тебя на лбу рисунок? - немедленно поинтересовался беглец. - У моей мамы такого нету. Девушка расхохоталась, тепло и звонко. "Совсем как Лейла когда-то", - с грустью и умилением подумал старик, пересаживая внука к себе на плечи и полушутя-полусерьезно грозя ему пальцем. - Это не рисунок, детка, это татуировка, - пояснила она. - Вот вырастешь, и сделаешь себе такую же. А пока, - она обернулась к деду, - вы бы держали мальчонку покрепче. А то, не ровен час, убежит, и не отыщете потом в этакой-то толпе. - Спасибо, что поймали его. Дики у нас шумный, как погремушка, и шустрый, как ящерка, - жилистая загорелая рука потрепала мальчика по оранжевой лохматой макушке, - действительно ведь потерять недолго. Еще раз благодарю вас, мисс... - Илейн. Гертруда Илейн, - юная леди с чувством пожала старику руку, - но вы зовите меня Труди, меня все так зовут. А вы... - Джордж Гордон, и мой внук - Дики. Вот и будем знакомы. Яркая белая вспышка на миг ослепила деда и ребенка - щелкнул затвор фотоаппарата, послышалось короткое жужжание, еще один щелчок, и очень довольная Труди, сунув камеру в чехол, зашагала к карусели. Жизнь фотографа была для нее всем, чем можно, радостью и смыслом, а уж случайные кадры и забавные моменты, коих на ярмарке было предостаточно, и вовсе веселили ее несказанно. Прокатившись на всех аттракционах и порадовавшись их дешевизне, мисс Илейн решила испытать карусель, к тому же, подобных ей она еще никогда не видела, да и таинственные обещания человека в цилиндре весьма завлекали. Дики, увидев, что "тетя с картинкой" уходит к желанному аттракциону, отчаянно завизжал, негодуя, что в небольшом пока словарном запасе не хватает фраз для выражения невероятной досады. Чуть не оглохнув и в очередной раз посетовав на избалованность и вредный характер мальчишки, Джордж поставил его на землю, и, с трудом удерживая за руку, пошел за Гертрудой. Тихая тревога терзала его и не давала спокойно дышать. Слишком уж весело развевались по ветру ленты на шесте, слишком уж ярко сверкал разрисованный деревянный круг на полуденном солнце, слишком певуче гремела музыка... и все же, почему - "печали"? Что за безумный бред несет карусельщик? А между тем у помоста уже собирался народ, а одна молодая пара даже забралась на ступеньки, чтоб лучше видеть. - Хей, народ, чего боитесь? - крикнула молодая белокурая женщина, крепко обнимавшая такого же рослого блондина за талию. - Разве можно пугаться печали? Жизнь полна радости, господа, и ни одна печаль ее не прикончит! - Моя жена дело говорит! - громко произнес ее супруг, сжимая широкие ее плечи в медвежьих объятьях. - Все слушайте Андреа Фирст! Она-то, как и я, познала жизнь и веселье получше вас, городских! "Вас, городских". Да, город, по их мнению, слишком уж людный и шумный, со всеми их телефонами, камерами и плеерами, гудящими проводами и затхлым газом машин; Джон и Андреа Фирсты не любили, - город, а заодно и его жителей, вернее, их большинство, успешно практикуя снисходительно-насмешливое отношение. Оба выезжали "в люди" - всегда парой и никак иначе - раз в месяц или два, погулять, посмотреть мир, прикупить газет и книжек, запастись едой на месяц, да и вернуться... куда бы вы думали? В лес. Фирсты-лесники, вот как прозвали их в крошечной деревеньке, прилепившейся к лесу почти вплотную. Простые, веселые, щедрые, искренне любившие природы, детей, животных, друг друга и самих себя - Джон и Андреа не знали горя, и в их обители, представлявшей собой скромный деревянный домик-скворечник, с покосившейся крышей и дьявольски скрипучей дверью, всегда ночевало согласие и спокойствие. Что привело обоих сюда, на ярмарку, не знали ни одна, ни другой, и, в целом, никаких особенных впечатлений праздник не оставлял: слишком уж много в нем имелось "городского". Впрочем, была там одна интересная вещица, ради которой супруги еще оставались в царстве шума и суеты - та самая Карусель Печали. И сейчас Фирсты собирались доказать всем зевакам, что они-то уж не боятся невзгод, и что сильный человек, выращенный на здоровом лесном воздухе, может одной рукой придушить змею бед. - Я пойду с вами вместе! - Труди, проскользнув меж парочкой, юркнула мышью на помост, выскочила в круг и ухватилась за веревку, привязанную к шесту и служившую, видимо, держалкой. - Эй, мистер Гордон, малыш Дики, идите скорей сюда! Нас тут будет пятеро смелых, вы да я, да ваш внучек, да вот эти прекрасные люди, - она ткнула пальцем через плечо в благодушно посмеивающихся Фирстов. - Идите же! Дики, вывернувшись из хватки деда, бросился вперед, топая загнутыми кверху по старинной моде башмачками, и впрыгнул в круг, вцепился в веревку и широко улыбнулся карусельщику. Тот невозмутимо указал кивком на Фирстов, но те, переглянувшись, уже подходили к шесту. Подавив очередной вздох, Джордж Гордон ступил на платформу. Человек в цилиндре поплевал на руки и взялся за ручку. Та тяжело заскрипела, толпа затаила дыхание - не каждый день увидишь аттракцион, который вращают вручную, да еще с таким названием! Круг, скрипя не меньше рукояти, понесся противусолонь, острыми краями срезая втер. Задохнувшись от восторга, Дики взвизгнул и зажмурил глаза. И в тот же самый момент движущаяся, живая, крутящаяся платформа слетела с помоста, и, раздвинув собой темный занавес на стене уличной сцены, исчезла в кромешной тьме. Толпа отхлынула в изумленьи, а карусель растаяла во мгле. И шум наводненной народом площади проглотила, хищно оскалив зубы, ослепляющая тишина. *** Дики, очутившись во тьме, подумал, стоит ли закричать. Темноты он никогда не боялся, боялся лягушек и пчел, но их тут не имелось, а ничего страшного в тихой сухой комнатке, набитой мраком, как осенними листьями, он не находил. И все же на всякий случай мальчик решил повизжать - верное средство, чтобы дедушка поднял на плечи, ласково квохча, точно наседка - а с этих самых плеч, затянутых в пиджак, так удобно смотреть на мир! Но даже когда его подняли, Дики ничего не разглядел в упор, как ни таращил круглые любопытные глаза, и от обиды захныкал, искренне разочаровавшись в веселом фокусе. - Ну тише, тише, мой милый, тише, не плачь, - пробормотал Джордж, растерянно озираясь. - Ну что за беда такая! Чего ради бы им, сказывается, пугать ребенка? Каждому ясно, что это потайная комната за сценой, вот бы и выпустил нас уже отсюда. Не слишком-то приятно людям в возрасте прыгать по ступенькам и каруселькам... - Да малец вас на прочь проверяет, юный хитрец! - хохотнул Джон. - Расслабьтесь, папаша, сейчас либо свет зажгут, либо... Но договорить ему не дали - вспыхнула лампочка под потолком, и тут же затерялась в тумане, ибо комната эта оказалась чистой копией города, вернее, городской площади в миниатюре, только явно не такой, как сейчас. В потайной комнате, хитро обустроенной под жилую местность, царила непогода. Туман пушистым облаком расползался во все углы, обвивая каждое дерево и каждый дом, а люди - скорее тени, чем люди - шатаясь, бродили из стороны в сторону, будто слепые. И на каждом лице застыла улыбка, остановившаяся и фальшивая, приклеенная, словно клоунская или карнавальная маска. А в глазах не было ровно ничего, кроме одного-единственного чувства: тоски, ровной и спокойной тоски, не острой боли, а мягкого течения, струения и парения. И холод, ветер и холод проникали повсюду, забираясь компании под одежду, и заставляя длинные светлые волосы Джона и Андреа колыхаться, как развешенное для просушки белье. Пораженный Дики затих, силясь понять, как это дядя в цилиндре мог провернуть такое, да еще столь незаметно; а взрослые, взявшись за руки и переглядываясь, уверяли друг друга, что просто попали на представление высококлассного фокусника, и может, даже засветятся в шоу, абсолютно не пострадав. В конце концов, комната - всего лишь комната, даже если она потайная! Но уверенные убеждения, построенные на песке, вмиг разрушил серьезный детский голос, прозвучавший словно из ниоткуда: - Либо вы просто немного пройдетесь со мной. Прогулка с Печалью - это не для всех, верно. Но вам должно понравиться, путники. Девочка. Высокая для своих лет (десять? Восемь?), безумно худая, с короткими серыми волосами, торчащими, как перья; с теплыми и равнодушными голубыми глазами, крошечными бусинками потерявшиеся в пространстве длинного белого лица. Такое же серое платье, длинное и старое. И тяжелое ожерелье на шее, составленное из стеклянных или хрустальных капель и трубочек. "Она как с картины Магритта", - ошарашенно подумала Труди, жалея, что не сможет незаметно снять незнакомку - получилось бы прекрасное фото. "Как неживая прямо. Интересно, сколько ей? Глаза такого красивого цвета, но не выражают почти ничего, а одежка и лицо прямо старческие..." - Ты - маленькая ассистентка того парня в цилиндре? - осведомился Джордж. - Или, может, дочка? - присоединилась Андреа. - А как тебя зовут? - Дики весело помахал раскрытой ладонью новой знакомой. Та участливо кивнула в ответ и пробормотала: - Я ничья не дочка, но помощницей меня, наверное, назвать можно. Мое имя вам лучше пока не знать, но в народе меня прозвали Печалью, и теперь это мое имя навеки. А что же до комнаты... - она помедлила, - то, наверное, она иллюзия и есть. Как посмотреть. А теперь ступайте за мной, пожалуйста, я бы хотела вам кое-что показать. Девочка легким шагом пошла вперед, а задняя стена словно бы отодвигалась вдаль с каждым ее движением. Впрочем, замечал это только внук мистера Гордона, твердо уверовавший, что ему показывают чудеса. Остальные же взрослые, немало заинтригованные необычным продолжением фокуса-представления, послушно шли за назвавшейся Печалью "ничьей не дочерью". Маленький город-комната неожиданно сделался весьма большим, а воздушная поступь девочки - куда более тяжелой, чем казалось всем. Она все шла, и шла, и шла, слепо шаря рукой по стенам домов и прихрамывая. Голубые глаза сияли тусклым свечением, вспыхивая и угасая. "Какое же мастерство надо иметь", - размышлял Джордж, крепко держа за руку внука, - "чтобы так талантливо разыгрывать свою роль! И у этого парня, который явно не просто балаганный трюкач, и у этой малышки. Какой талант, какой блестящий розыгрыш..." - Это не розыгрыш, - вдруг произнесла Печаль так строго, что старик вздрогнул - не читает ли она его мыслей? - Я не знаю, о чем вы думаете, - облегченный выдох, - но это не розыгрыш и не фокус. Вы почему-то отвергаете печаль, все пятеро, и я хочу выяснить, почему. А для начала взгляните на этот дом. - Она указала рукой вперед, обращая все взоры к невзрачному коттеджику застиранно-белого цвета. Несколько минут ничего не происходило. А потом, словно по велению поворота ручки кинематографического аппарата, запустившего черно-белую пленку, распахнулась дверь и на крыльцо, обыкновеннейшее из обыкновенных обшарпанное крылечко, чью решетку увивал увядающий хмель; выкатилась коляска - широкая инвалидная коляска с невероятно скрипучими колесами. Вез ее мужчина с лицом добрым и пустым. А в коляске, откинувшись на спинку ее, обитую мягкой синей тканью, сидела совсем юная девушка, крупная и бледная, с густыми, как смола, черными волосами, заплетенными в толстую косу и с огромным ртом, из которого время от времени вырывались хриплые звуки, выплескивающиеся в воздух вместе с капельками слюны. Тогда мужчина, закусив губы, вытирал девушке лицо платком и продолжал стоять, будто караульный, рядом с коляской. Глаза брюнетки были светлыми, почти желтыми, как дорогое шампанское, но в них не плясали игривые осколки смеха и хмеля, в них вообще не было ничего, кроме какой-то болотной мути, застоя и тоски. И тихим, бесшумным покрывалом тоска заползла в души каждого, кроме Дики. Мальчишка сердито сопел и тер нос кулаком. Парализованных он видел и раньше, и отлично знал, что это такое, благодаря пусть щадящим, но правдивым объяснениям дедушки. А вот в то, что таких, как правило, уже почти не вылечить, верить он отказывался со всем упрямством пятилетки. "Бедненькая, у нее такие грустные брови, как у человечков-мимов, которые остались на площади. Почему она не встанет? Почему ее никто не лечит?" И в ту же минуту Дики, шмыгнув еще раз, решил стать доктором. "Хочу, чтоб все больные люди научились ходить и бегать, как я. Если бы она умела, я бы с ней поиграл в прятки... она не старше Труди, но Труди здорова..." - Анжелику Карлотти вылечить нельзя, - заглушив все мысли, холодно проговорила Печаль. - У нее паралич всего тела, она такая с рождения. Она не умеет ни говорить, ни ходить. Ее разум здоров, но душа не в порядке. Ей все время хочется быть одной, хочется читать и петь, но ничего из этого она сделать не может. Анжелика любит слушать Бетховена, когда мать играет на пианино, и Моцарта, когда играет отец. Еще ей нравится бывать на свежем воздухе, вот как сейчас. Она не понимает, что происходит, ее пугают люди и разговоры. Вы знаете, что такое аутизм? - Да, - побледневшими губами прошептала Труди, судорожно сжав в руках фотоаппарат. - Это такая психическая болезнь. Когда человек не может договориться с окружающим миром и его чувства... как бы тоже парализованы. Но как же... - Аутизм тоже не лечится, его можно лишь ослабить, - монотонно гудел балаганный ребенок, - и Карлотти в свои шестнадцать подобна двухлетнему. Как я уже говорила, она вполне разумна, но лишь тогда, когда с ней не говорят. Она не шевелится, ничего не говорит. Но даже если бы могла говорить, промолчала б. Ей просто это не нужно. А что ей нужно, так это собственный маленький островок. Она видит его каждую ночь во сне - прохладные волны, золотая синева океана, жесткие камешки под ступнями, шелковый, как пыль, песок. А когда просыпается, забывает, и только лишь морской запах преследует ее всюду. Но сказать ей это не получится никогда. Анжелика Карлотти никогда не увидит остров. Это первая из печалей, и значит она те мечты, что никогда не исполнятся. А теперь ступайте за мной, дальше. Ошеломленная, и утратившая на время дар речи, компания двинулась за девочкой, чьи шаги теперь были похожи на удары молотка по полу (или тротуару?). Фокус на фокус более не походил. Но на что тогда?.. Этого толком не понимал никто из всех пятерых. Вот еще несколько десятков метров пройдено, и серое платье застыло призраком у высокого (в рамках городка, разумеется - всего три этажа) офисного здания. Громадное, от пола до потолка, окно открывало вид на скучную до убогости комнатку, вернее, небольшой кабинет. У окна примостился стол, а за столом сидел юноша весьма заурядной внешности - короткие темные волосы гладко причесаны, однако на щеках - трехдневная щетина, галстук мятый, но рубашка тщательно разглажена. Отирая со лба пот, он позевывал и беспрерывно строчил что-то на компьютере. - А этого человека зовут Дэйвид Крост, но в кругах знакомых он справедливо прозван офисной крысой. Кем он, по сути, и является. Его история проста и ужасно примитивна: просто жил да был мальчишка, которого слишком опекали, но не понимали родители. Он обожал коней и мечтал стать наездником, а вот мечта матери и отца заключалась в том, чтобы сделать из сына преуспевающего бухгалтера. Запрещая, запрещая и запрещая делать ему то, что нравится, они вырастили даже не неженку, а просто кусок блеклого мха на пне унылых будней, прогнивших насквозь. Дэйвид испугался трудностей, обрел наконец уверенность в мнимой правоте родителей и перестал надеяться. И стал тем, чем считал, вот только сердце его с тех пор не знает никакой радости. Впереди лишь скука да полное одиночество. Это второй вид печали, и значит он вечное уныние, которое никогда не закончится. А теперь следуйте за мной. "Это не шоу", - подумали абсолютно все чуть ли не разом. Труди, шагнув вперед, вдруг остановилась. Необъяснимая жуть охватывала ее. Девушке хотелось немедленно бросить все и бежать без оглядки. "Не хочу никакой печали", - пронеслось в ее мыслях. "Мне страшно... черт, да я же зарыдаю сейчас! Никак не забыть глаза той девчонки... эк же не повезло! А парнишка тот, надо ведь еще заиметь таких родителей, невезучий... а Печаль - ну как можно выбрать себе такое сценическое имя? - как будто и радуется. Печаль радуется, что за бред..." Девочка остановилась у раскидистого палисадника. Под густым тополем сидел парень лет двадцати, и жег костер из палых листьев. А в руках у него покоилась стопка ярких бумаг, или, вернее, картинок из плотной блестящей бумаги. И время от времени он бросал их в костер, отчего тот словно вспыхивал еще ярче. - Кто это? - Андреа подалась вперед, с мрачной решимостью оглядывая незнакомца. Больше всего ей хотелось сейчас взять верный топор, спрятанный в кладовке лесной сторожки, и разнести балаган в щепы. И карусель вместе с ним заодно. Немного помолчав и выждав истинно театральную паузу, Печаль негромко заговорила: - Его имя - Ричард Роул, и он называет себя хамелеоном, другие же зовут его предателем. И это верно. Когда-то он был самым обычным человеком, родившимся в хорошей семье, безумно его любившей - так безумно, что она перелилась через край, и из меда превратилась в яд. Маленький Ричи, всегда отличающийся нездоровым любопытством, однажды решил проверить, что будет, если сказать родителям нечто вроде: я не люблю вас, и вы мне стали как чужаки? Тогда ему было пять, совсем как Дики, но мальчишка соображал весьма неплохо, даже, думается, не по годам. А теперь представьте себе пятилетку, разумно и спокойно объявившего отцу и матери о большой нелюбви и неприязни к ним, без всякой видимой на то причины. Дики, ты разве смог бы так сделать? - Нет, ни за что! - замотал головой ребенок. - Я люблю мамочку с папочкой, когда они меня не ругают. А когда ругают, не люблю. Но это редко, и они мне ничего плохого не делают. Я бы не смог просто так, это же обидно... - А вот Ричи Роул - запросто. Оба родителя были в ужасе: ну как же так, мы ведь так сильно любим его? На мальчика посыпался град подарков, ласковых слов, поцелуев и объятий. Никто и не подумал спросить его о причине заявления. Они просто решили, что дают ему мало любви. Но с тех самых пор пресловутую любовь Ричард возненавидел. И полюбил эксперименты над людьми. Говорить нечто шокирующее, искать, выпытывать самые слабые места и давить на них, болтать о святом и сокровенном - все эти занятия ему страшно нравились, и чувствовал он себя весело и превосходно. Однажды нашептав верной подруге на ухо тайную информацию о том, как сильно обрадуется ее парень подарку на день рождения в виде антикварного пистолета; и тем самым сильно ее удивив, ведь юноша тот отличался характером мирным и добрым до глупости; Ричард наслаждался испугом подруги, не понимающей, почему любимый прекратил с ней общение - и обидой получателя презента, подумавшего, что над ним и его пацифизмом издеваются. Четырехлетней девочке, своей племяннице Анни, он спокойно и вразумительно объяснил, что все феи в наше время давно повымерли, и что их и вовсе не было никогда, а если б и были, люди уничтожили бы их в один момент. Школьному приятелю прислал ложное приглашение в самую знаменитую студию пения - а когда тот явился за секунду до срока, встрепанный и взволнованный донельзя - петь на большой сцене он мечтал с самого детства - Ричард встретил его веселым смехом и дружеским похлопыванием по плечу: мол, о чем ты, какое приглашение, это же был я и простая шутка! Но время шло, Ричи рос и превращался в мистера Роула. Розыгрыши и жестокие шутки-опыты наскучили ему, да и не прельщало его стать впоследствии этаким дьяволом-кукловодом. Впервые в жизни захотелось ему иметь верных друзей, любить их, радовать, оберегать от бед - но больше никого не осталось, родственники, поняв свою ошибку с медом и ядом, отвернулись. А кто не отвернулся, те стали обходить его стороной. Ричард-Предатель остался один. А вот теперь он сидит и сжигает фотографии своей семьи, мечтая забыть о прошлом и жалея, что не умеет плакать. Он выщерблен изнутри, ибо совершенно без никого человек жить вовсе не сможет. Это третий вид печали, и значит он возмездие, и идущее за ним одиночество. А теперь следуйте за мной. Процессия потянулась вдаль по улицам. Дики еле сдерживался, чтобы не заплакать - из сказанного Печалью он понял ровно половину, если не меньше, но основную суть уловил и теперь готов был отдать даже свой трехколесный велосипед, воздушный шар в виде огромной бабочки и месячный запас леденцов только за то, чтобы Ричард Роул не огорчался. Чтобы нашел друзей и родных. "Как можно жить без никого совсем, один-одинешенек? Как можно?! Я бы ни за что не смог! У меня есть папочка, мамочка и дедушка. Я никогда не обижу их... ну, постараюсь... я не хочу быть один, и я никого не - как там говорила эта девочка? - не пре-дам? Я не хочу никого пре-да-вать. Даже когда буду взрослый." Остановка на сей раз произошла на улице, около пышноцветущего городского парта, в центре которого извергал потоки воды мраморный фонтан, выполненный в форме дельфина. А на бортике фонтана сидела миниатюрная женщина неясных лет - крохотное, с кулачок, лицо, покрывали мелкие морщины; светлые жидкие волосы были собраны в старческую "шишку" на затылке. Но кожа на руках казалась гладкой, как полированное дерево, в прическе не проглядывала седина, а спину леди держала так ровно, будто готовилась отдать честь. А в небольших белесых глазах светился затаенный испуг, и пальцы нервно комкали сумочку. Указав на незнакомку, Печаль начала: - Джейн Морган. Самая обычная девушка на свете. Да, представьте себе, именно девушка - ей всего двадцать пять лет, она совсем не стара, и тем не менее скоро высохнет, как осенний листочек. В ее истории нет ничего необычного, просто воспитали Джейн в скромности и покорности, больно наказывая за каждую провинность, каждое проявление отрицательных чувств. "Ты должна быть милой и послушной, а иначе никто не будет тебя любить" - говорили ей родители, и юная Джейн слушала и внимала. Ей, доброй девочке, совсем не хотелось огорчать тех, кто "столько для нее сделал". И она не огорчала, не бунтовала, не плакала. Она смирилась и терпела, закусив губу до крови. Прошло время, Джейн вышла замуж (жениха подыскала придирчивая и требовательная мать), так и не найдя работу ("муж будет тебя обеспечивать, ведь ты сама ничего не можешь"). Но любви не случилось - муженек оказался скандалистом и пьяницей, стал поколачивать жену и унижать ее, во всем ограничивая. Прознав об этом, родители возмутились и супруг был отправлен в суд - как же, испорчена репутация честной фамилии Морган! Нашли другого, почти полную копию первого, разве что без такого грешка, как скандалы и пьянство. Сейчас Джейн живет с тем, кто ее не любит, встает в пять утра и готовит ему сложные блюда, ведь он любит поесть, гладит его рубашки и ищет потерянные ключи от машины. А взамен носит звание Идеальной Девушки, Не-Вульгарной и Не-Порочной. И с каждым днем ей хочется жить все меньше - страх убивает, на жизнь просто не осталось сил. Страх не понравиться, быть оскорбленной, битой, быть жертвой. Джейн испугана, и ее уже не спасти, ведь испуг этот длится вечно. Это - четвертый вид печали, и значит он постоянный страх, иссушающий душу, и безысходность. Остался кто-то еще. Идите за мною. Никто уже не говорил ничего. И старался не думать. Рыдать и злиться хотелось всем. А еще хотелось, чтоб фокус побыстрее закончился - набрав полную грудь воздуха, Джон, решивший во весь голос заявить о том, что не желает более слушать о страданиях тех, кому помочь нельзя (и заткнуть уши от эгоистичного звучания), внезапно умолк, когда Печаль подошла к аккуратному палисаднику с качелями меж ничем не пахнущих высохших лип. Садик смотрелся неухоженным и заброшенным, но из дома прямо за ним раздавались такие крики и шум, что запустение если и царило тут, то явно только мнимое. На качелях сидела девчушка чуть постарше Дики, или примерно его возраста. Босая, в драных шортах и футболке до колен. Нечесаные кудряшки падали на остроносое задумчивое лицо. Пальцами правой ноги она водила по траве, а леву поджала под себя. Девочка прижимала к себе тихо скулящего щенка той-терьера, рассеянно гладила его и таращилась в облака, жуя травинку. Выглядело это все вполне мирно, но оставляло отчего-то странное ощущение тревоги и беспокойства. - Трикси Слиб. Ее зовут Трикси Слиб. Ей семь лет, и она совершенно, абсолютно никому не нужна. Слова, произнесенные печалью, прозвучали, как буквы в книжках - немо и "никак". Джордж поежился и крепче прижал к себе порядком расстроенного внука. "До чего страшно быть ничьим. Старики да дети на себе это ощущают всего острей, всего сильнее." - У нее огромная семья - мама, папа, брат матери, мать отца, бездомный пока что друг его же, и два ребенка, мальчик и девчонка, помимо Трикси. И все в семье заняты только собой, исключительно своей важной персоной. Отец, неудавшийся дизайнер модной одежды; мать, уволенный за скандальный нрав секретарь городского банка; бабушка, в прошлом имела звание полицейского и до сих пор адски зла, что пришлось выйти на пенсию, ибо здоровье начало подводить; отцов приятель, совершенно неприспособленный к жизни художник; Келли - гордость школы тринадцати лет и Роджер, ее гроза, десяти. Трикси - последняя. Трикси ничего не умеет, только разве что бегать босиком по саду, мечтать и обниматься с таким же одиноким и невовремя заведенным Барни, ее щенком. Попробуй, сунься в дом! Разве охота ловить на себе скучающе-желчный взгляд отца; слушать вопли матери и нотации бабушки; терпеть подзатыльники от брата, долгие и непонятные лекции об искусстве от друга или презрение от сестры? Короче, Трикси - выбраковка. До трех лет она искренне думала, что ее имя Трикс Не Мешайся. Страшно и горько родиться ничем и никем, родиться в нигде и ни для чего. И никогда, никогда не стать частью чего-то. Стать расколотой и уплыть в океан ничего, не имея при огромной толпе народа ни частички надежности. Вот и подошла к концу наша прогулка, а это - пятый и последний вид тоски, и значит он никчемность и немоту при живом языке. А теперь возвращайтесь домой. И помните - радости без печали не бывать. Вовеки. - Вовеки? - переспросил ошарашенный Дики, когда картинка растаяла в тумане, и ни Трикси, ни палисадника, ни качелей уже не стало видно (что закрепило сильно пошатнувшуюся веру Джорджа Гордона в "иллюзию, и только"). - Что такое вовеки? И почему радость не может быть без... без печали? - Вовеки - это значит "всегда". - Печаль в клубах белого пара, типично "сценического дыма" теперь была едва видна", а задняя стена помоста вновь стала задней стеной, и не служила больше трехмерной декорацией. - А радость без печали не может быть... ну, просто потому, что в мире не было и никогда не будет чистейшей радости, радости без примесей и прикрас. ведь всегда и везде найдутся те, к кому она уже никогда не придет. И о них нам следует помнить - с нами такое может случиться в любую минуту. А теперь, пожалуйста, уходите. Представление окончено, так и скажите людям на площади. А впрочем, они все забудут. Но вот вы - не забудете. И ты, - она указала на Дики, - и ты, - на мистера Гордона, - и ты, и ты, и ты. Никто из вас. А теперь вперед. И прощайте, нет, до свиданья. Не в таком, так в другом обличьи я приду к вам еще не раз, такова жизнь. Всего хорошего. Карусель заскрипела под ногами, молчаливые взгляды перекрестились, и сверкая бешено всеми цветами, понесся круг. А площадь встретила пятерых в никуда исчезнувшей ярмаркой, обшарпанным помостом да черным цилиндром, качающимся на ветке. Все пропало, как будто ничего и не было. Но то, что случилось на странной ярмарке в июле, двенадцатого числа 19** года, прочно врезалось в их память. Врезалось и не заросло до самой смерти. А когда, бывало, приходила к ним в дом Печаль, они разливали чай по стаканам, и протягивая один ей, а один поднося ко рту, тихо вздыхали и произносили причудливый чайный тост: - За то, что мы видели, и то, что знает. За радость, и за тех, к кому она не придет. За печаль и за Анжелику, Ричарда, Джейн, Дэйвида и Трикси. За нас. И за этот мир. И, вздохнув еще раз, залпом опрокидывали стакан. *** Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать. Дело ваше, верить или нет. А я лучше возьму-ка трость и пройдусь до центральной площади. Сегодня как раз двенадцатое июля. G. G.