Майский поцелуй.

С чего я вообще взяла, что нравлюсь Максу? Вот не позвонит он больше, и все. Останусь как миленькая с Лехой, еще и радоваться буду. Это меня Андрей запутал. Стоп! Я же решила, больше никаких обвинений! Сама себя запутала, сама и распутаю. Это я так думала. До того момента, как позвонил Макс. Путаясь в словах, он несмело предложил мне встретиться, а я так растерялась, что согласилась. И снова не поинтересовалась, будет ли с ним Андрей. Я волновалась. Перебрала и перемеряла все свои вещи, комбинируя их так и эдак. В последний момент вспомнила, что Макс предпочитает черный и серый цвета, и достала из шкафа длинную черную юбку и черную же кофту с глубоким декольте. Мне показалось, что я выгляжу очень эффектно. Немного подкрасила глаза и губы. Взглянула в зеркало. Н-да! Настоящая девушка художника. То, что надо. Я шла на свое первое свидание с парнем, который мне очень-очень нравился. О Лехе я не думала. Мы встретились в центре. Я протянула ему руку, он слегка пожал мои пальцы. А потом пригласил в маленькую галерею, где выставлялись молодые художники. Мы там пробыли около часа, рассматривая работы никому не известных ребят. А потом Макс предложил посетить Андроников монастырь. Я, к своему стыду, еще ни разу не была там. Хотя знала, конечно, и о мятежном протопопе Аввакуме, и о знаменитом иконописце Андрее Рублеве. По дороге Макс вдохновенно рассказывал мне о секретах мастерства художников, о красках, холстах, законах композиции и перспективы. Монастырь произвел на меня сильное впечатление. Макс водил меня по древней церкви и тихонько рассказывал о фресках и иконах. Я впервые узнала, что иконописцы как раз пользуются обратной перспективой, когда предметы, по мере удаления их, не сужаются, как бы удлиняясь и создавая иллюзию объемности, а наоборот, расширяются. Древнерусские иконописцы не приняли линейной перспективы, когда познакомились с ней. Обратная перспектива сохраняла свой духовный смысл и была протестом против соблазнов «плотского зрения». Икона мыслилась как окно в священный мир, и мир этот распахивается перед человеком, он раздается вширь, простирается. Надо же! А я думала, древние иконописцы просто не умели еще так хорошо рисовать, как, скажем, мастера эпохи Возрождения. А оказалось, я так мало знаю о живописи. Максим обещал сводить меня в Третьяковскую галерею и показать знаменитую коллекцию икон. Вообще, он много рассказывал об истории искусства. Сравнивал Восток и Запад, разные школы и направления, говорил о художниках. Я, к стыду своему, и половины имен не узнала. Надо бы почитать, поинтересоваться. А ведь я всегда считала себя продвинутой девушкой… Да, век живи, век учись! Еще Максим говорил о перевернутом изображении. Но это старый фокус, известный из школьной физики. Наше зрение устроено так, что мы видим перевернутую картину мира, это потому что сетчатка и роговица представляют собой собирающие линзы. То есть, если мы смотрим на море, то оно переворачивается и на сетчатке отражается внизу, а небо вверху. Дальше картинка поступает в мозг и переворачивается «с головы на ноги». То есть мы видим не глазами, а мозгом, получается такое отражение отражения. Довольно забавно и странно. Вроде бы никакой реальности не существует, все относительно. Игра света и ума. – Что же в таком случае изображает художник? – спросила я Макса. – То, что видит именно он. Точнее, то, как он видит или чувствует. Из монастыря мы вышли, держась за руки. Кажется, именно я взяла его руку в свою. Он бы не решился. – Что будем делать? – спросил он. – Не знаю. – Я беспечно пожала плечами. И он повел меня по магазинам. Мы покупали краски и кисти, и он рассказывал мне обо всем, что знал сам. Мне не было скучно. Я впитывала его слова, как губка. Я могла слушать его бесконечно, хоть всю жизнь. Но наступил вечер, солнце упало за дома, зажглись фонари. А мы все никак не могли расстаться. Он ни разу не спросил меня о Лехе, а я ни разу не поинтересовалась, есть ли у него девушка. Он проводил меня до подъезда и спросил, когда мы встретимся. «Да хоть завтра!» – хотелось ответить. Но я сдержалась, сказала просто: «Позвони, как будет время». И с трудом разжала пальцы, выпустив его руку из своей. До Лехиного возвращения мы встречались еще несколько раз. Я узнала, что Максимкин отец журналист и писатель. Мама – врач. Я была у Макса дома, квартира маленькая, работать там он не может, нет места. Приходится договариваться с друзьями или родственниками. Вообще, родители были не в восторге от его выбора, хотя сами в свое время отдали его в художественный лицей. А рисует он столько, сколько себя помнит. Я слушала его и думала, почему он кажется таким грустным? Таким незащищенным? Одиноким… и родным. Он был таким же, как я, как будто нас когда-то разделили, и мы долго скитались по свету, разыскивая друг друга. И только теперь мы ощущали полноту жизни, вместе. Мне даже казалось, я слышу, о чем он думает. И Максим признался мне в том же. Удивительно. Мы понимали друг друга с полуслова. Стоило ему заговорить о чем-то, как я вспыхивала от радости. Ведь сама только что хотела сказать то же самое. Мы спешили делиться друг с другом воспоминаниями, мыслями, чувствами и даже предчувствиями. Мы делились мечтами и снами. У нас как будто родилось общее воображение. Он начинал фразу, я ее оканчивала, он придумывал, я додумывала. Никогда еще ни с одним человеком мне не было так хорошо. Он не был ангелом, он был моим вторым «я». Он был земным, живым и понятным. Он был моим!