Творческие задания: фандом

      Задание: «Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека — всегда можно». Иосиф Бродский.       Ему было года четыре... Он убегал, задыхаясь, по дороге — дальше, дальше, туда, где не найдут! Шапка слетела с черных волос, а щеки, которые должны были покрыться румянцем, выглядели, как ни странно, белее снега, который заметал весь чертов мир вокруг. Ему мерещились в кружащихся, мельтешащих снежинках то огромные люди в масках на лице, они замахивались на него, и он пригибался — скользя и падая, поднимался снова; то гигантские, сшибающиеся лоб в лоб паровозы, и он останавливался со сбившимся вконец дыханием, прижимал руку к болящему от долгого бега боку — и всматривался в метель несколько минут, но после оборачивался и снова бросался наутек.       Дороге не было конца. Не было конца низким крошащимся тучам, белой пелене, за которой ничего было не разглядеть, не было конца жгучему жидкому огню, разливающемуся внутри него. Страху и ненависти, боли и отчаянию — ничему не было конца. Но он был слишком мал, чтобы сдаваться — и он бежал и бежал вперед, почти не испытывая уже надежды, почти забыв, на что следует надеяться, но даже не помышляя о том, чтобы передохнуть или вернуться.       Вдруг показалось, что из падающего снега стали расти руки — вот-вот схватят слева, нет, справа! Он заметался. Метель лезла в глаза, слезы были колючими и не кончались. Выдыхаясь, он стал сбавлять темп, больше не пытаясь уклоняться от многочисленных тянущихся к нему рук — казалось, им не хватает буквально миллиметров, но не хватает всегда.       В надежде избавиться от жара в груди, он попытался расстегнуть тонкую куртенку, но пальцы не слушались. Тяжелый, недовольный выдох разорвал плотно сжатые до этого, обветренные губы, и из ранок побежали тонкие дорожки ярко-алой крови. Он сунул ладони под кофту и через несколько минут вытащил их тоже окровавленными. Стоило вспомнить о том, что тело под одеждой избито и изранено, как вернулась ушедшая было от холода и бега боль.       Он сделал еще несколько шагов, но не смог идти прямо. Нога подвернулась и он упал, даже не выставив вперед руки, грудью и лицом прямо в снег. Жар вступил в борьбу с холодом, и он не успел подняться до того, как подтаявший сугроб погасил в его груди огонь, раньше толкавший вперед. Чувствуя, как замерзают мысли, как остывает кровь, он последним усилием перевернулся на спину и уставился в низкое, все так же крошащееся небо. Сердце стало биться медленнее, неровно. Иногда пропуская удары, после оно словно спохватывалось и делало сразу несколько, впрочем, неизбежно ленясь все сильней и сильней. Мысли все медленнее и медленнее двигались в голове. Все застывало. Наконец и снежинки, падающие прямо в его глаза, застыли, будто на фотографии. ***       Этот шинигами всегда имел репутацию чудака. С тех пор, как король ушел, он искал его, пытался понять его мотивы, и почти перестал делать то, что должны делать все шинигами — забирать жизни. Иногда он спускался в человеческий мир, уставая смотреть на то, как без правителя гниет изнутри его собственный, как каждый его обитатель вносит свой вклад в то, что можно было бы назвать разрухой — если бы это не было так смешно применительно к миру богов смерти. Но и человеческий мир разочаровывал его. Он не видел борьбы. Он видел всю ту же разруху, аморфность и рефлексию.       Но только в мире людей ему казалось, что он вот-вот начнет понимать. Понимать, как устроено все вокруг, на чем держатся оба мира, что может подтолкнуть их — к неизбежному концу, или к новому началу.       Этого мальчишку он заприметил давно. Многое пришлось ему пережить, многое бы предстояло осознать — если бы его жизни не было суждено прерваться в эту метель, на этой пустынной дороге. Ненависть, пылающий факел которой мерцал внутри него, заинтересовала шинигами и он неслышно следовал за мальчишкой весь его последний путь. Когда сердце того остановилось и огонь погас, шинигами воровато огляделся — впрочем, скорее из любви к эффектам, никто не мог видеть его здесь, ведь других богов смерти не интересовали такие мелкие эпизоды человеческих жизней и смертей. Он хотел сделать то, чему учился долго и упорно, сам не зная, зачем ему это надо — вернуть жизнь. Многообещающе выглядел внутренний стержень этого избитого и искалеченного — что внутри, что снаружи, маленького человека. Даже слишком многообещающе... Шинигами задумался.       — Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека — всегда можно, — прошептал он и протянул когтистую лапу к груди лежащего. На миг замерев, он хмыкнул и продолжил: — Хотя... Я дам тебе больше, чем собирался. Быть может, однажды ты отплатишь мне за это. Я мог бы возвести тебя на трон — кто знает, к чему это привело бы наш мир... Но ты слишком мал пока. У тебя впереди еще могла бы быть жизнь. Покажи себя достойным здесь и я устрою тебе интересную смерть.       Мальчишка открыл глаза, вдруг ставшие из черных красными, и сел в недоумении. Ему казалось, он умирает... Но в груди снова жгло и билось, а значит — нужно было продолжать бежать. Кто знает — возможно, однажды он добежит.